Как научить ребенка читать? (http://nekin.info)

bukived » 24 янв 2015, 21:54

Методики раннего обучения чтению. Краткий обзор

Научить ребенка читать — это просто. Во всяком случае, так было в пору моего детства. Тогда во многих интеллигентных семьях считалось само собой разумеющимся, что дети ко моменту поступления в школу уже умеют самостоятельно обращаться с книгами. Никакие специальные методики раннего развития тогда еще не были известны. Родители действовали по собственному наитию, и получалось у них не так уж плохо. Мне не доводилось слышать жалоб от своих сверстников, что их учили читать как-то неправильно или не вовремя.

Теперь ситуация значительно усложнилась. Теперь, прежде чем приступить к занятиям с ребенком, родителям приходится проделывать массу хитрых трудоемких операций.

Вначале родители знакомятся с книгами Глена Домана, изготовляют по его рецепту несколько сотен карточек, пытаются привлечь к ним внимание ребенка и, рано или поздно, убеждаются в бесполезности этой затеи.

Потом родители читают книгу Сесиль Лупан, прикрепляют ко всем предметам в квартире ярлыки с названиями этих предметов и выясняют, что это тоже не работает.

Затем родители покупают большую дорогую коробку с картонными развертками кубиков Зайцева, терпеливо склеивают все 60 кубиков с требуемыми наполнителями (металлические пробки от бутылок, раскромсанные консервные банки, пуговицы, палочки, камушки) и понимают, что методика Зайцева — это большая сложная наука, которую в одиночку не постигнуть (к примеру, в книге «Письмо. Чтение. Счет» описано, ни много ни мало, 68 базовых методических приемов).

Тогда родители обращаются за консультацией к Лене Даниловой и получают у нее дополнительные разъяснения. И только после этого начинается, собственно, обучение ребенка чтению.

Несколько лет назад я тоже вступил на этот нелегкий путь. Однако мне не хватило терпения пройти его весь до конца. Однажды я стоял в магазине развивающих игрушек и задумчиво вертел в руках коробку с материалом для изготовления кубиков Зайцева. Как раз накануне я выкинул на помойку две большие стопки домановских карточек собственного изготовления. Перспектива склеивания более полусотни кубиков и освоения инструкции из 68-ми пунктов навевала на меня тоску. И тогда я сказал себе:

— Стоп! Довольно всяких чудесных методик! Неужели ты, взрослый образованный дядя, не в состоянии сообразить сам, как научить своего ребенка читать?


Именно в тот момент у меня зародилось подозрение, которое впоследствии переросло в стойкое убеждение: для индивидуального домашнего обучения никакие стандартные методики не нужны. Стандартные методики совершенно необходимы в школе — для того чтобы поддерживать на плаву бездарных учителей и связывать по рукам и ногам учителей талантливых. А дома-то они зачем? Дома я сам себе господин. С какой это стати я буду следовать инструкциям Домана или Зайцева? Потому что они профессионалы и лучше знают, как лучше?

Профессиональные интересы Зайцева состоят прежде всего в том, чтобы я купил «Кубики Зайцева» и тем самым пополнил содержимое его кошелька. Если рассматривать «Кубики Зайцева» как коммерческий продукт, то это изобретение действительно гениальное. Оно по праву достойно войти в учебники для начинающих предпринимателей. Ведь в основе «кубиков» лежит совершенно тривиальная и хорошо известная идея. Эта идея заключается в следующем.

Когда ребенок начинает разбирать слова, он не может прочитать всё слово сразу целиком, слитно; он вынужден делать паузы между буквами. Однако если он будет останавливаться после каждой буквы, то слово получится слишком «рваным», и ребенку трудно будет его распознать. Особенно обезображивают слова разрывы на стыках между согласной и последующей гласной (возьмите для сравнения «м-ам-а» или «ма-ма»). Поэтому ребенка мало научить отдельным буквам; он должен еще уметь произносить слитно пары «согласная-гласная». Это называется чтением по складам.

Таким образом, склад — это, во-первых, каждая буква по отдельности, а, во-вторых, всякое возможное сочетание согласной и гласной (понятно, что твердый и мягкий знаки сами по себе складов не образуют, а становятся таковыми только в паре с предшествующей согласной). Так вот, основополагающая мысль Зайцева: ребенка нужно учить читать по складам.

Профессионализм Зайцева состоит в том, что из такой банальной идеи он смог сделать весьма популярный коммерческий проект. Для того чтобы идеей можно было торговать, она должна быть жестко привязана к какому-то материальному объекту, производимому промышленным способом.

Изображение

Зайцев придумал написать все склады русского языка на гранях кубиков и торговать этими кубиками. Но, конечно, для солидного коммерческого продукта это было бы еще слишком примитивно. «Кубики Зайцева» содержат еще массу всяких дополнительных наворотов: они различаются по цвету, по размеру, по весу. И, пожалуй, самой блестящей находкой является то, что они издают различные звуки при потряхивании. Кубики внутри полые. При сборке в них вкладываются всякие звенящие, брякающие, гремящие наполнители. Не будь этой меры предосторожности, любой умелец мог бы быстренько напилить сколько угодно «Кубиков Зайцева» из деревянных брусьев квадратного сечения. А так — себестоимость кустарного изготовления продукта оказывается значительно выше магазинной цены. (Показательно, что на сайте Лены Даниловой знакомство читателей с «Кубиками Зайцева» начинается с подробнейшего освещения именно этого момента.)

Но «Кубики Зайцева» — это не только кубики, это еще и огромные таблицы, это еще и аудиоматериал с песнями и так называемыми попевками, это еще и мудреное методическое руководство, растолковываемое на различных лекциях и семинарах. Одним словом, товар получился на славу! За такую продукцию не стыдно брать деньги.


Зайцев, в отличие, скажем, от Домана, — не мистификатор. Насколько я могу судить, его методика действительно работает. К сожалению, она построена по принципу «из пушки по воробьям». И это нельзя поставить Зайцеву в упрек. Законы рынка устроены так, что производить «орудия» меньшего калибра, чем у «пушки», экономически просто не оправдано. Можно ставить под сомнение эффективность Зайцевских наворотов для учебного процесса, однако они совершенно необходимы для самого существования «Кубиков Зайцева» как явления.

Любопытно отметить, что и в текстах, вышедших из под пера Зайцева, неизбежно присутствует всё та же «навороченность». Он не пишет: «Мы учим детей читать по складам». Будь это сформулировано так просто, читатель был бы не особенно заинтригован. Зайцев изъясняется более витиевато: «Как никто и никогда, мы резко отказываемся от фонемного принципа обучения и берем за основу складовой». Вот это звучит! После этакого оборота, Зайцев может смело заявлять: «Хотите понять, что такое складовой принцип и что такое склады? — Тогда извольте ознакомиться во всех подробностях с моими кубиками!»

Только напрасно Зайцев так яростно критикует авторов школьных методик. Конечно, ни для кого не секрет, что школьные методики чудовищно неэффективны и страшно перегружены совершенно не нужным материалом. Но это вовсе не потому, что их авторы — какие-то недоумки, а потому, что это особый жанр со своими незыблемыми законами.

Перед учительницей начальных классов сидят тридцать малышей, у которых совершенно разный уровень подготовки. Кто-то уже самостоятельно прочел несколько толстых книг, а у кого-то дома книг вообще не водится. Главная задача школы — выровнять всех учеников. Школьные методики пишутся с тем расчетом, чтобы хорошо подготовленные дети не имели явных преимуществ перед неподготовленными. Поэтому учеников загружают, в основном, бессмысленными заданиями, с которыми раньше не сталкивался даже самый продвинутый из них.

Вот и вычерчивают первоклашки какие-то странные графические модели слов, непонятные для их родителей. Вот и зубрят фонетические правила, — отнюдь не потому, что эта фонетика кому-нибудь когда-нибудь пригодится, а потому, что в министерстве образования могут быть совершенно уверены: ни один нормальный родитель своего малыша-дошкольника этим правилам не учил.

Всем ясно, что школьные методики для домашнего обучения не годятся. Но насколько хороши для этой цели коммерческие продукты? — Надо отдать справедливость Зайцеву: по его первоначальному замыслу, «кубики» предназначались вовсе не для дома, а для платных детсадовских групп. Лишь впоследствии еще один предприниматель, Лена Данилова, адаптировала Зайцевскую методику к домашним условиям.

Я думаю так: прежде чем обращаться к стандартным методикам, имеет смысл хотя бы попробовать придумать что-нибудь самому. Это не значит, что мне не следует знакомиться с наработками профессионалов. Однако в чужих книгах меня должны интересовать идеи, а не инструкции. (Идея — это, например: «Путь к чтению лежит через письмо», — а инструкция: «В первую очередь соберите, заполните и склейте пять двойных кубиков». Инструкцию всегда легко распознать по повелительному наклонению глаголов.)

У меня есть все основания рассчитывать на успех. Главный мой козырь — индивидуальный подход. Для профессионального методиста мой сын — это всего-навсего «ребенок в возрастной группе от четырех до шести лет». А я сам — нечто еще более безликое — «родитель», «воспитатель». Но ведь дети-то неодинаковые: у кого-то хороша зрительная память, у кого-то — слуховая; кто-то может сидеть спокойно, а кто-то норовит всё время бегать и прыгать. И каждого надо учить по-разному. А как не похожи друг на друга родители! Не уверен, что на свете существует хотя бы одна профессиональная методика, которая бы учитывала индивидуальные особенности родителей. Пусть уж мои доморощенные придумки отдают дилетантизмом, но зато они хоть как-то подстроены под моего ребенка и идеально соответствуют моим вкусам!



http://nekin.info/e11.htm

Очень интересный сайт. Интересно почитать, что думают и делают родители, а не люди по ту сторону баррикад (учителя, психологи, воспитатели, предприниматели...). Кстати, поразило, что автор - отец! Браво! И это в наш век безотцовщины и тотального инфантилизма!

bukived » 24 янв 2015, 22:01

В каком возрасте лучше начинать обучать ребенка чтению?


Ответ на этот вопрос зависит от интерпретации слова «лучше». Кому лучше? Для чего лучше?

С точки зрения школьного методиста, лучше начинать в сентябре, — при условии что ребенку исполнилось шесть с половиной лет. В этом возрасте группу из тридцати детей уже можно рассадить по партам и убедить не двигаться с места в течение сорока пяти минут.
Автору коммерческой методики, естественно, хотелось бы начать как можно раньше: с двух лет, когда речь идет о занятиях в детсадовской группе (методика Зайцева), или даже с самого младенчества, если имеется в виду домашнее обучение (адаптация Лены Даниловой). Чем младше ребенок — тем больше у родителей возникает недоуменных вопросов, тем дольше длится обучение — тем выше прибыль.

Ну, а когда же лучше начинать мне, если я не доверяю школе и не спешу записываться в клиенты к предпринимателям?

Прежде всего, я должен определиться со своими целями. Зачем моему ребенку уметь читать? Уж, конечно, не затем, чтобы умилять свою бабушку (мою тещу), когда она приходит к нам в гости. Умение читать нужно именно для того, чтобы читать — чтобы пользоваться книгами. Это подразумевает многочасовое сидение за столом со всеми пресловутыми нагрузками на глаза и позвоночник. Хотел бы я, чтобы мой ребенок сделался книгочеем к трем, к четырем, к пяти годам? Разумеется, нет!

Следует еще уточнить терминологию. Когда говорят: «Ах, подумать только, он уже умеет читать!» — то обыкновенно имеют в виду, что ребенок всего-навсего может разбирать слова по складам. Про взрослого, который обладает точно такими же навыками чтения, сказали бы, что он неграмотен. Такая размытость терминологии очень на руку предпринимателям.

— Вы хотите, чтобы ваш ребенок умел читать? Нет проблем! — гордо заявляет Зайцев. — По нашей методике дети выучиваются читать за несколько занятий.

Спору нет, дети выучиваются читать — да только по складам, — а ведь не это же интересно!

Освоение навыков чтения можно условно представить в виде лесенки, состоящей из двух ступенек. Те, кто находится на первой ступеньке, умеют разбирать слова по складам. Забравшиеся на вторую ступеньку способны распознавать слова мгновенно, «в одно касание глазом»; они читают бегло, по-взрослому.

Спрашивается: какую ступеньку сложнее преодолеть? Да, конечно, вторую! Карабканье с первой ступеньки на вторую — это долгий, тяжелый труд, который может быть проделан только самостоятельно. И методика тут пока придумана только одна: нужно засесть за книги — и читать, читать, читать, пока всякое употребительное слово русского языка не будет прочитано сотни и тысячи раз.

Если я хочу просчитать ситуацию хотя бы на два хода вперед, то имеет смысл задаться вопросом: «Когда ребенок будет физиологически готов к преодолению второй ступени? Когда его мозг, глаза, позвоночник созреют для продолжительной, сосредоточенной работы, связанной (будем реалистичны) с определенным риском для здоровья?»

Думаю, что примерно в возрасте шести лет. Впрочем, я не являюсь экспертом по части детской физиологии. Я исхожу, скорее, из прагматических соображений. С одной стороны, не хотелось бы слишком торопиться, а с другой — общественное образование устроено таким образом, что чем больше умеет ребенок до поступления в школу, тем лучше. Начиная уже с первого класса, школьники так плотно загружены бессмысленными заданиями, что у них почти не остается времени на то, чтобы научиться чему-то полезному.

Таким образом, оптимальный возраст для начала обучения чтению легко определить по формуле:

Шесть лет минус время преодоления первой ступени.

Из этой формулы вытекает одно парадоксальное следствие: чем эффективнее методика, позволяющая освоить чтение по складам, тем позже следует начинать. Я, например, не уверен, что смогу подготовить ребенка ко второй ступени за несколько занятий. Однако, даже при самом неспешном подходе, одного года мне хватит наверняка.

Итоговый вывод очевиден. Я не буду учить своих младших детей чтению до тех пор, пока им не исполнится пяти лет. (Из-за моей первоначальной неопытности, моему первенцу пришлось осваивать эту науку с двух лет, второму ребенку — с четырех. Но лишь в семилетнем возрасте и тот и другой стали, наконец, читать толстые книги с удовольствием.)

Я не хочу сказать, что более раннее начало вредно. Оно не вредно — оно бесполезно. Существует, наверное, лишь одна по-настоящему достойная причина, по которой можно начать раньше. Это когда инициатива исходит от ребенка. Это когда он сам настойчиво вопрошает: «Мам, а это что за буква? Пап, а это слово как читается?» Увиливать от таких вопросов было бы, конечно, неправильно.

Все другие причины я бы, пожалуй, назвал иррациональными. Сюда относится, например, родительское нетерпение. В принципе, такое понятное чувство... Уже с начала беременности родители с нетерпением ждут появления ребеночка на свет. За нетерпением стоит страх. А всё ли там у него хорошо? На месте ли ручки-ножки? Столько ли, сколько надо, пальчиков?.. И вот ребенок рождается. Всё благополучно. Ручки-ножки на месте. Пальчиков сколько надо. Но страх родителей не оставляет. А как он будет развиваться дальше? Всё ли в порядке с головкой? Будет ли он умненьким? Будет ли хорошо учиться? Такие жгучие вопросы! И так невыносимо ждать — ждать еще долгие годы, прежде чем школьные учителя вынесут на этот счет свой вердикт! Родителям не терпится. Они хотят, чтобы ребенок как можно раньше сделал свой первый шаг, как можно раньше произнес свое первое слово, как можно раньше прочитал свою первую книжку.

Ну, что ж. Если уж совсем невтерпеж, то можно начинать обучение ребенка с первых же месяцев жизни. Большого греха в этом, пожалуй, нет.


http://nekin.info/e12.htm

bukived » 24 янв 2015, 23:49

Масса хороших способов научить ребенка буквам алфавита



— Послушай-ка, Денис, — говорю я своему старшему (восьмилетнему) сыну, — ты меня как-то спрашивал о том, как можно заработать деньги. У меня к тебе есть деловое предложение. Научи Антона [четырехлетнего братика] буквам русского алфавита — и я тебе заплачу за это 330 рублей, по десять рублей за букву. Когда ты мне скажешь, что Антон выучил первые 11 букв алфавита, я устрою ему экзамен, и, если всё будет в порядке, я тут же выдам тебе 110 рублей. А потом вы сможете перейти к следующим 11-ти буквам, и так далее. Ну как, пойдет?

— Гм, гм, — отвечает Денис, — а каким буквам я должен его учить: прописным или строчным?

— Это уж на твое усмотрение. Просто перед экзаменом ты меня предупредишь, какой именно тип букв вы учили. Важно лишь, чтобы Антон мог прочитать каждую букву по отдельности. Именно прочитать, а не назвать. То есть «б» — это не «бэ», не «банан» и не «бармалей», а именно «б», один-единственный звук. Понятно?

— Понятно.

— Ну что, согласен?

— Согласен.

— Никакими особыми сроками я вас не ограничиваю. Во всяком случае, пока Антону не исполнилось пяти лет. Так что, в принципе, в вашем распоряжении еще несколько месяцев. Как только будете готовы — дайте знать.

* * *

Денис пишет на листе бумаги букву «А» и сует ее под нос Антону.

— Это «А», — говорит Денис.

Антон молчит.

— Скажи: «А», — требует Денис.

— «А», — повторяет Антон.

— А вот это «Б», — продолжает Денис, и под носом у Антона оказывается буква «Б».

Антон молчит.

— Ну?! — в голосе Дениса появляются угрожающие нотки.

Антон молчит.

— Надо сказать «Б»! — приказывает Денис.

— «Б», — отзывается Антон испуганным тоном.

— Ну вот и хорошо, — говорит Денис и снова показывает на букву «А». — Давай повторим: это какая буква?

Антон молчит.

— Ну, скажи, какая это буква?!

Антон молчит.

— Какая это буква, я тя спрррашиваю!!!

— Не зна-аю, — жалобно пищит Антон и глаза его наполняются слезами.

* * *

— Как продвигается ваши уроки? — интересуюсь я у Дениса.

— Я его учил, учил, — отвечает тот раздраженно, — а он ничего не может выучить. Совсем бестолковый!

— Гм, гм... Видел я, как ты его учил... Вот что: давай проделаем небольшой эксперимент. Я тебе сейчас тоже буду кое-чему учить, а ты слушай, пожалуйста, внимательно и хорошенько запоминай. Ты знаешь, что такое Aufenthaltsgenehmigung?

— Не-э, не знаю.

— Это одно очень важное немецкое слово. Это самое первое слово, которое я выучил, будучи в Германии. Но еще раньше я узнал, как та же самая вещь называется во Франции. По-французски это называется permis de sejour. Повтори!

— П-п-перми-д-сежур...

— Отлично! А знаешь ты, например, кто такой Staatsbeamter?

— Не-а.

— Это то же, что и fonctionnaire.

— Фо-фон-фонкционэр.

— Замечательно! А теперь скажи еще раз, как будет по-французски Aufenthaltsgenehmigung!

— Э-э, м-м...

— Ага, понятно! Забыл?

— Забыл...

— Правильно! И было бы удивительно, если бы ты помнил. Вот примерно таким же способом ты учишь Антона буквам. Человеческая память устроена весьма примечательно. Она очень медленно усваивает вещи, которые непонятно что обозначают и непонятно зачем нужны. В принципе, я могу тебе много-много раз повторить: Aufenthaltsgenehmigung — permis de sejour, Aufenthaltsgenehmigung — permis de sejour, — и, рано или поздно, эти слова прочно отпечатаются у тебя в голове. Только, пожалуй, мы с тобой потеряем терпение раньше, чем это произойдет. Учителя и методисты только затем и существуют, чтобы придумывать разные хитрости для ускорения работы памяти. Например, я мог бы тебя дополнительно промотивировать. Я мог бы тебе пообещать, что, если ты с одного раза запомнишь французский перевод слова Aufenthaltsgenehmigung, тогда я разрешу тебе не ходить в школу целый месяц. Как ты думаешь, в этом случае память бы у тебе улучшилась?

— Еще бы! Не ходить в школу! Как ты сказал: что надо запомнить?

— Однако этот способ тоже не слишком хорош. Учить-то тебе надо много чего, а учебных месяцев в году — только девять. Но, с другой стороны, я, наоборот, мог бы тебе пригрозить, что если память тебя подведет, то на следующий день я тебя ни завтраком, ни обедом, ни ужином кормить не буду. Что, сработает такая угроза?

— Не знаю.

— Наверняка сработает! Разве только ты совсем потеряешь голову от страха. Но с такой мотивировкой тоже далеко не уедешь. А вдруг твоя память действительно даст сбой! Что мне тогда делать? Приводить в исполнение свою угрозу? Но я же не хочу морить тебя голодом! Я хочу тебя только промотивировать. В общем, мотивация — дело тонкое. Тут приходится нащупывать золотую середину. Если наобещаешь чего-то слишком многого, то сам потом будешь не рад, когда придет время выполнять обещания. А если пообещаешь поменьше, то и особого эффекта не получишь. Я думаю, что для Антона одна шоколадка за одиннадцать букв — это самый подходящий стимул. Он теперь, пожалуй, без шоколадки с тобой вообще заниматься не согласится.

— Шоколадка? А откуда я возьму шоколадку?

— Купишь из своего гонорара.

— Вот как! А, может, лучше его побить. Ну, за то, что он буквы не учит.

— Нет, ты же знаешь, бить Антона тебе не разрешается.

— Ну, ладно, тогда, значит, шоколадка.

— Но особо больших надежд на эту шоколадку не возлагай. Она, конечно, поможет, но только так, чуть-чуть. Тут главная хитрость — в мнемонических приемчиках.

— Чего?

— Ну, есть такая штука — мнемоника. Это искусство так упаковывать вещи, чтобы они моментально запоминались. Вот, например, помнишь, как ты учил Антона цветам, а он всё никак не мог запомнить слово «желтый»?

— Угу.

— Мне пришлось тогда вмешаться. Помнишь, чтo я ему сказал? Я сказал так: «Ты иногда за завтраком ешь вареное яйцо. А ты обратил внимание, что там, у яйца, внутри?» Он ответил: «Желток». Я спросил: «Какой цвет у желтка?» И пока этот вопрос еще не отзвучал в ушах, я тут же произнес: «Желтый!» После этого с желтым цветом у нас проблем больше не возникало. Похоже, теперь это даже его любимый цвет. А почему так получилось? Раньше ему просто не приходило в голову, что между словами «желток» и «желтый» есть какая-то связь. Теперь вдруг он эту связь увидел. Можно быть уверенным: слово «желтый» он уже никогда не забудет.

— Ну, тут всё просто. А как же учить буквам?

— Всему на свете можно учить примерно так же. Важно, чтобы новый кусочек информации опирался в памяти на что-то прочное, точно так же как «желтый» опирается на «желток». Пока же происходит вот что. Ты рисуешь для Антона букву «А» и произносишь звук «А». Но ведь это же две очень разные вещи. Между ними нет совершенно ничего общего. Они никак не могут зацепиться друг за друга. Кроме того, это вещи новые. В памяти у Антона, очевидно, никакой опоры для них пока не нашлось. И вот что в итоге получается: буква «А» и звук «А» никак не связаны между собой и не связаны ни с чем в памяти. Прямо скажем, ситуация очень неблагоприятная для запоминания. Это то же самое, как если бы ты учил немецкие слова по их французскому переводу.

— Что же делать?

— Тут возможностей очень много. Вот в магазинах продаются азбуки. Азбука — это такая шпаргалка. Там нарисован — ну, например — арбуз, а рядышком напечатана буква «А». Если ребенок увидит в какой-нибудь книжке букву «А», он заглянет в шпаргалку, найдет там эту букву и, разумеется, заметит арбуз. Потом он мысленно произнесет «арбуз», определит, какая в этом слове первая буква, и скажет вслух «А». Это довольно долгая процедура, но всё-таки это верный способ проложить в памяти дорожку от буквы к звуку. И, конечно, надо вначале потренировать ребенка, чтобы он умел определять в словах первую букву. В шпаргалке есть все буквы алфавита. Возле «Б» нарисован барабан. Возле «В» — велосипед. Возле «Г» — гусь, и так далее.

— Папа, а ты мне купишь эту шпаргалку?

— Ну, такая вот классическая азбука — вещь не совсем безукоризненная с точки зрения мнемоники. В шпаргалку приходится всё время заглядывать, а хорошие мнемонические приемы позволяют запоминать вещи с одного раза. Чтобы можно было обходиться вообще без шпаргалки, ребенок должен как-то связать изображение буквы «А» с изображением арбуза. Ну, скажем, можно ему показать картинку, где буква «А» представлена в виде человечка с расставленными ногами, который ест арбуз. Ребенок один раз хорошенько посмотрит на такую картинку — и больше шпаргалка ему не нужна. Но такие азбуки почему-то гораздо менее распространены. Да и мне, честно говоря, это тоже не очень нравится. Всё-таки буква есть буква, а человек есть человек. И каждый из них сам по-своему хорош. А когда буква изображается в виде человека, то оба они получаются уродами. И, в конце концов, какая разница — будет ли ребенок подглядывать в шпаргалку или бродить по закоулкам своей памяти — в любом случае на это расходуется энергия и время. Принципиальных различий я тут не вижу.

— Так ты купишь мне азбуку?

— У покупных азбук есть один действительно важный недостаток. Ну зачем, скажи на милость, Антону картинка с арбузом, если его собственное имя начинается на букву «А»? Или вот: рядом с буквой «Б» нарисован барабан. Я, вообще, не в курсе, знает ли Антон, что такое барабан. Дома мы барабанов не держим. Может быть, у них в детском садике есть барабан? В любом случае, вряд ли эта вещь занимает в его жизни важное место. А значит, это слабая опора с точки зрения мнемоники. В отличие от составителя покупной азбуки, мы с тобой можем придумать для Антона опору покрепче. Ну, например, Антон обожает всякие булочки. Так что булочка была бы отличной опорой. Но что главное в булочке? Вовсе не то, как она выглядит, а ее вкус. Имеет ли тогда смысл подсовывать Антону изображение булочки? Не лучше ли, в то время как Антон будет есть реальную булочку, показать ему букву «Б» и попросить посадить ее мысленно на язык? Если повезет, это сработает с одного раза. А если не повезет...

— Что ж тогда?

— Тогда можно начать упорствовать и повторить процедуру несколько раз. А можно придумать что-нибудь другое. Привесить, например, букву «Б» к папиной Бороде. Мысленно, конечно.

— Хи-хи-хи!

— Когда у тебя нет покупной азбуки, тебе никто не мешает пробовать разные варианты и выбирать наилучший. А проще всего спросить у самого Антона: что тебе больше нравиться: барабан, булочка или борода? Для некоторых букв слова напрашиваются сами собой. «М» — это, разумеется, мамина буква, «П» — папина. А вон недавно Антон принес из садика слово «говно». Слово-то, конечно, неприличное, но для буквы «Г» лучше опоры не придумаешь.

— Ха-ха-ха.

— Кстати, тебя я выучил буквам именно таким способом. Сам-то ты это помнишь?

— Нет.

— Тебе было тогда года три или четыре. На весь алфавит нам понадобилось два вечера. Правда, ты был недурно подготовлен. К тому времени я уже больше года пытался научить тебя читать целыми словами, по так называемой системе Домана. И, надо признаться, совершенно безуспешно. Но всё-таки буквы не были для тебя тогда чем-то уж совсем диковинным. Ты их видел уже огромное множество раз, а значит, они отложились у тебя где-то в пассивной памяти. Это то, что некоторые люди называют способностями. Можно сказать, что ты был очень способным к обучению буквам.

— С Матвеем ты, кажется, занимался совсем по-другому.


— Да. Во-первых, мне не хотелось всякий раз повторять одни и те же мнемонические трюки. Я решил попробовать с Матвеем что-нибудь новенькое. А во-вторых... Во всей это мнемонике мне не нравилась тогда одна вещь. Ну, да, мнемоника позволяет запоминать любую букву с одного раза. Да только у понятия «запомнить» бывает разное качество. Вот ты недавно учил стишок для концерта. Короткий такой стишок. Ты, его, наверно, за полчаса весь выучил. Но это не помешало тебе на репетиции с треском провалиться. Как вышел на сцену, как глянул в зрительный зал, так сразу все выученные слова куда-то подевались.

— Но на концерте-то я хорошо выступил!

— Да. И, надеюсь, ты почувствовал, что выучить, оказывается, можно по-разному. Когда ты знаешь стишок по-настоящему, то язык молотит его сам собою, а ты можешь тем временем заниматься другими делами: разглядывать публику, принимать эффектные позы или перемигиваться с режиссером. Хуже обстоит дело, когда тебе приходится с усилием выуживать слова из глубин памяти. Это требует внимания, сосредоточенности. Стоит на мгновение отвлечься (а в незнакомой обстановке такое сплошь и рядом случается) — и нужное слово не поступит вовремя на язык. Вот ты и запнулся. А запнувшись, смутился. А значит, еще больше отвлекся. И пошло и поехало. Казалось бы, раньше всё хорошо знал, а в самый ответственный момент забыл. Ведь так с тобой и случилось на репетиции?

— Угу.

— Это я к тому, что буквы тоже можно «знать» так, что толку от этого не будет никакого. У нас когда-то была книжка с фотографиями крокодилов, и ты очень любил ее разглядывать. Естественно, буква «К» стала у нас крокодиловой буквой. Как только ты видел слово с буквой «К», ты радостно тыкал в него пальцем и кричал: «Крокодил!» И со всеми остальными буквами у нас были точно такие же проблемы. Знать-то ты их все знал, но прежде чем прочитать букву, ты должен был мысленно пролистать альбом с фотографиями, или съесть какую-нибудь Булочку, или поплескаться в Ванне. Времени и сил на вспоминание каждой буквы уходило уйма. Для того чтобы сливать буквы в слова, это совершенно не годилось.

— Как же я тогда научился читать?

— Мы с тобой продолжали заниматься, и постепенно все эти обходные мнемонические дорожки в памяти сгладились. Буква «К» связалась непосредственно со звуком «К», а крокодил ушел куда-то на задний план. Интересно, ты сейчас помнишь, какие слова мы брали для запоминания букв?

— Нет, не помню.

— Так что, в конце концов, ничего плохого в этой мнемонике нет. Просто не надо считать, что ты выучил все буквы за два вечера. На самом деле времени тебе на это понадобилось гораздо-гораздо больше. Но тогда я был очень разочарован во всех этих трюках. Я решил, что Матвея буду учить безо всякой мнемоники. Я изготовил тогда тридцать три карточки, по одной на каждую букву. И на каждой карточке не было изображено ничего, кроме одной-единственной буквы. Все эти карточки я показывал ему одну за другой в случайном порядке три раза в день после еды.

— А еще были конфетки! Много разноцветных конфеток.

— Да, шоколадные конфетки, покрытые глазурью. Самое замечательное в них было то, что они были очень маленькими — размером с небольшую таблетку. В тридцати трех таких конфетках было, наверно, не больше шоколаду, чем в одной дольке от обычной шоколадной плитки. Я сделал ставку на мотивацию. Я показывал Матвею карточку и называл букву. Он повторял за мной название буквы и тут же получал в награду одну конфетку. (Понятно, что я имею в виду не официальное название буквы, а тот звук, который она передает.) Со временем я стал хитрить. Предъявив Матвею очередную карточку, я выдерживал некоторую паузу. А ему, конечно, очень хотелось побыстрее получить конфетку. И тогда он принялся выпаливать названия букв, не дожидаясь моей подсказки. А мне только того и надо было. Я сам удивился, до чего легко и быстро у нас всё получилось. Нам понадобилось недели две-три, от силы месяц. Это при том, что никаких «способностей» за ним не водилось: букв он раньше практически не видел.

— А можно, я Антона тоже буду учить такими конфетками?

— Честно говоря, меня такая перспектива не очень привлекает. Я опасаюсь, что вся это процедура превратится просто в дележ конфет между тобой, Матвеем и Антоном. Матвей-то тоже наверняка захочет получить свою долю. Придется тебе придумывать что-то еще. Например, есть такой дяденька, по фамилии Зайцев, который утверждает, что путь к чтению лежит через письмо. Попробуй попросить Антона перерисовывать буквы! А вдруг это ему понравится?

— А если нет?

— Вначале имеет смысл попробовать. Даже если дело не пойдет, то новые идеи будут приходить в голову легче. Можно еще, наверное, приспособить для этих целей игру «мемори» [1]. Это же его любимая игра! Он по ней уже всех зверушек выучил. Я тебе дам бумажную ленту, которой мы заклеиваем на зиму окна. У нее с одной стороны уже нанесен клей. Ты можешь очень быстро заклеить ею картинки на карточках «мемори» и поверх написать буквы. Твое дело — просто играть с Антоном в «мемори», как и раньше, но теперь вместо зверушек он станет учить буквы. А наклейки можно будет потом в любой момент аккуратненько отодрать, так что карточки не испортятся. Нравится тебе такая идея?

— Да.

— Да мало ли что еще можно придумать! Помнишь, как Матвей любил играть в «рукки-цукки» [2]? Там игровое поле состоит из клеток с числами. Вероятно, именно поэтому он до сих пор обожает всякие циферки. Для Антона ты можешь нарисовать поле не с числами, а с буквами. Для игры подойдут те же самые карточки «мемори», с бумажными заклейками. Если хочешь, я могу быстренько изготовить для вас игровое поле на компьютере. Хочешь?

— Хочу.

— Хотя, конечно, будет лучше всего, если ты придумаешь что-нибудь свое. В конце концов, чужие идеи хороши только для того, чтобы дать толчок твоим собственным мыслям — чтобы преодолеть ту первоначальную растерянность, которая возникает, когда берешься за новое дело. Профессиональные методисты любят поговорить о развитии у детей творческих способностей. А сами предлагают для этих целей стандартные методики. Можно подумать, что творческая жилка может быть привита ребенку такими воспитателями, которые только и умеют, что следовать чужим указаниям!

— Чего? Чего?

— Ах, да! Это я уже, похоже, сам с собой начал разговаривать. Ладно. Вот тебе рулон самоклеющейся бумаги. Где лежит коробка с карточками «мемори» — сам знаешь. Если понадобиться моя помощь — зови!

Интересно, как теперь у них пойдет учеба дальше?

опмсание игры http://nekin.info/e13.htm

bukived » 24 янв 2015, 23:51

«Тупым» считается ребенок, который мыслит не так, как от него ожидает учитель


Учить чему-либо маленьких детей очень увлекательно, потому что детское мировосприятие в корне отличается от взрослого. Никогда заранее не угадаешь, какая твоя задумка будет иметь успех, а какая с треском провалится. Дети то поражают своей фантастической сообразительностью, то обескураживают феноменальной тупостью.

Восьмилетний Денис и четырехлетний Антон взяли карточки с изображением первых 22-х букв алфавита и несколько раз сыграли ими в «мемори». Этого оказалось достаточно, чтобы Антон все эти буквы (почти) выучил. Денис стал требовать с меня обещанный гонорар.

— Меня очень радуют ваши успехи, — отвечал я, — но деньги я тебе обещал заплатить только после того, как Антон успешно сдаст экзамены. А с этим пока не всё гладко. Он еще путает «В» и «Ф», вместо «Н» называет что угодно, только не «Н», а на букву «Т» просто молчит. Позанимайся, пожалуйста, с ним еще немножко.

Денис продолжил играть с Антоном в «мемори». Прошло недели две, но никакого дальнейшего прогресса не наблюдалось. Первоначальный энтузиазм у Дениса пропал. Наконец он, по-видимому, совсем отчаялся и забросил всю затею.

Я не вытерпел и вмешался.

— Антоша, ну, скажи, пожалуйста, какая это буква? — говорю я, показывая на букву «Н».

— «Г», — отвечает Антон.

Я хватаю его за нос и спрашиваю:

— Это что у тебя такое?

— Нос.

— Отлично! На какую букву начинается «нос»?

— «Н».

— Замечательно!

— А теперь посмотри на карточку. Вот видишь, буква «Н» устроена как щипчики. У нее есть два усика, которые направлены на тебя. Этими усиками она хочет прицепиться к твоему носу.

Я снова хватаю его за нос.

— Скажи-ка еще раз, какая это буква?

— Нос — «Н»! — говорит Антон.

— Хорошо. А теперь взгляни вот сюда. Это что за буква?

Я показываю ему букву «Т».

— Не знаю, — отвечает Антон.

Я всегда немножко удивляюсь, когда слышу от Антона эти слова. Его старшие братья в этом возрасте никогда не говорили «не знаю». Они всегда выпаливали какой-нибудь ответ, пусть даже совершенно неверный.


— Представь себе торт, — говорю я. — Ты же любишь торт?

— Люблю.

— Посади эту букву на торт. Ну, что это за буква?

— Торт — «К»!

— Вот тебе раз! На какую букву начинается «торт»?

— Торт — «К»!

— Да нет же, торт начинается не на «К», а на «Т»! Повтори: «Т»!

— «Т»!

— Ну, так что же это за буква?

— Торт — «К»!

Что за чертовщина такая! Он же прекрасно умеет определять первую букву в словах! Перепроверяю его еще раз. Прошу назвать первую букву в словах «арбуз», «банан», «вода», «гусь» и так далее. Он отвечает правильно. Может быть, вся загвоздка именно в букве «Т»? Спрашиваю, с чего начинаются слова «тарелка», «табуретка», «там», «тут», «тот». Снова — все ответы верные.

— Ну а «торт» на какую букву?

— Торт — «К»!

Тут я начинаю терять терпение и выходить из себя. Но сколько бы я ни бился, я неизменно получаю один и тот же ответ:

— Торт — «К»!

И угораздило же меня связать букву «Т» с тортом! Ну, связал бы с табуреткой, и не было бы никаких проблем. Она и похожа на табуретку, только на одной ножке. Теперь же от торта так просто не избавишься.

Ребенок — не взрослый. Если ему указать на ошибку, то делу это не поможет. Как только ребенок слышит вопрос, в его голове запускается некая неконтролируемая химическая реакция, в результате которой ответ выдается совершенно автоматически. Лишь после этого малыш способен осознать, что ответил неправильно, — и это может стать поводом для большого расстройства. Вероятно, именно поэтому большинство методистов категорически не советуют задавать маленьким детям проверочных вопросов и уж, во всяком случае, не указывать на ошибки.

В глубоком унынии смотрел я на Антона, а он всё повторял и повторял:

— Торт — «К»! Торт — «К»!

И тут я наконец заметил, что Антон произносит слово «торт» с этаким легким придыханием, так что получается немножко похоже на «хторт» или «кторт». Так вот оно что! Вот где собака зарыта!

— Антон, говори, пожалуйста, правильно: не «кторт», а «торт»!

— Торт!

— Вот это гораздо лучше! Так на какую же букву начинается торт?

— Торт — «Т».

На этот раз нам повезло: мы смогли докопаться до корня проблемы. К сожалению, в большинстве случаев этого не удается. По каким-то скрытым причинам ребенок прочно застревает на каком-нибудь неверном ответе, и львиная часть времени уходит не столько на учебу, сколько на переучивание.

Я зову Дениса. Я собираюсь в его присутствии устроить Антону экзамен, и потом сразу же выплатить Денису его учительский гонорар. Сначала всё идет как по маслу. Доходим до карточки с буквой «Д».

— «Н», — уверенно говорит Антон.

— Как? Что такое? Посмотри получше!

— «Н», — настаивает Антон.

— Да ведь ты давно уже знаешь эту букву! Это же Денисина буква!

— Денисина — «Н»!

Так Антон и не сдал в тот день экзамен. Лишь потом я сообразил, что у буквы «Д» тоже есть внизу два усика, которые, в принципе, могут «ущипнуть» за нос.


http://nekin.info/e14.htm

bukived » 25 янв 2015, 00:37

Искусство сливать буквы в слоги и в слова


Выучить все буквы по отдельности — дело не такое уж мудреное. Куда как труднее наловчиться «сливать» сразу несколько букв, стоящих друг за другом, так чтобы получалось слово. Самая первая и, пожалуй, самая сложная задача — научиться читать слитно простейшие слоги, состоящие из пары «согласная-гласная», — то есть склады. Действительно, если ребенок может прочесть слог «ма», то и слово «ма-ма» он уж как-нибудь разберет. Но каким образом побудить его не делать паузы между первым и вторым звуками склада?

Честно говоря, я не знаю универсального ответа на этот вопрос. Конечно, можно снабдить ребенка самыми подробными объяснениями, можно продемонстрировать ему сколько угодно примеров. Рано или поздно он наверняка сумеет воспроизвести объяснения и примеры, но мне нужно не этого — мне нужно, чтобы он понял. В данном случае это означает, что, встретившись с каким-нибудь новым складом, он не растеряется, а прочтет его слитно без посторонней подсказки.

Я не в состоянии вложить в ребенка понимание в готовом виде. Я могу только давать ему какие-то намеки в надежде направить течение его мысли в желательном направлении. К пониманию человек приходит сам. Понимание — это личное открытие, это результат самостоятельной творческой работы. Поэтому мой успех как учителя не гарантирован. Если повезет, мое объяснение будет понято с первого или со второго раза. Однако я должен быть готов и к тому, что не всё пойдет так гладко, как хотелось бы.

Так что же можно сделать, чтобы добиться от ребенка слитного произнесения звуков в складах? Это центральный вопрос всякой методики обучения чтению. В зависимости от предлагаемого рецепта, я бы разделил методики на следующие три категории.

1. Традиционный подход: ребенка вначале обучают отдельными буквам, а потом вырабатывают в нем понимание того, как их сливать в связные слоги (склады). Подразумевается, что мыслительные способности ребенка уже достаточно хорошо развиты.

2. Метод Зайцева: ребенку предлагается выучить каждый склад русского языка как один неделимый символ вместе с соответствующим слитным способом озвучивания. Таких символов насчитывается довольно много — более двухсот, — поэтому нагрузка на детскую память сравнительно велика, зато никаких мыслительных способностей не требуется.

3. Метод Домана заходит еще дальше: в качестве неделимой единицы, подлежащей запоминанию, выступает уже целое слово. Доман принимает за аксиому, что детская память настолько совершенна, что впитывает всё моментально и притом в неограниченном количестве.

Что касается Домановской методики, то в доступных мне источниках не описано ни одного случая, чтобы кто-нибудь, следуя ей, действительно научил своего ребенка читать. Я полагаю, что она создана совсем для других целей. Она идеально подходит для подготовки домашних цирковых представлений, где в качестве главного артиста выступает какой-нибудь полуторагодовалый карапуз. Артисту показывают одновременно несколько карточек, на каждой из которых крупными печатными буквами написано какое-либо слово. Потом одно из этих слов произносят вслух, и артист в большинстве случаев правильно указывает на соответствующую карточку. Аудитория, состоящая преимущественно из бабушек и дедушек, восторженно хлопает и восклицает:

— Надо же! Такой маленький, а уже умеет читать!

Этот номер потому так эффектен, что бабушки и дедушки в свое время обучались чтению по традиционным методикам. В рамках тех методик надо было основательно потрудиться, прежде чем наработать навыки, необходимые для показа подобного представления. Неудивительно, что у бабушек и дедушек возникает иллюзия, будто внучек — самый настоящий вундеркинд.

Методика Зайцева, конечно, более универсальна. Она позволяет не только готовить детей к цирковым представлениям, но и действительно учить их читать (по складам). А для тех родителей, кто не придает большого значения эффектным трюкам, традиционный подход всё еще остается вполне разумной альтернативой.

Впрочем, при домашнем обучении вопрос о выборе «правильной» методики не стоит. «Правильно» всё то, что ведет к желаемой цели. Не будет ничего предосудительного, если поначалу ребенок выучит пару десятков складов по-Зайцевски (то есть как один неделимый символ) и только потом, проделав определенную интеллектуальную работу, откроет для себя общее правило «слияния» звуков. В конце концов, даже Домановское заучивание целых слов ничему не повредит, при условии соблюдения разумной меры. Родителям, в отличие от профессиональных методистов, нет никакого дела до авторских амбиций, а значит и нет ни малейшего резона заботиться о «чистоте» методики.

К каким нелепостям приводит «чистота» методики, хорошо проиллюстрировано в книге Зайцева «Письмо. Чтение. Счет»:

Пришел трехлетка в детский сад, и его, растопырив пальцы, спрашивают:

— Сколько?

— Пять, — отвечает.

— Да не пять, а много! — возражает тетя.


И эта тетя вовсе не дура. Просто она вынуждена работать по утвержденной программе, которая, конечно же, не учитывает, что воспитанники могут приносить с собой «посторонние» знания. Как бы ни потешался над этой тетей Зайцев, он сам от нее ушел не слишком далеко. В той же книге он пишет:

Мы против того, чтобы начинать обучение чтению с названий букв, но куда денешься — многие ребята их уже знают. Учиться чтению названия букв только мешают.

— Тэ-Ё-Тэ-Я. Тойота! — «догадывается» ребенок, озвучив буквы.

Когда есть картинки, догадываться о прочитанном легче, но можно попасть и впросак.

— Ше-У — Шу. Бэ-А — Ба.

— Что получилось?

— Тулуп!

— Рэ-А — Ра, Мэ-А — Ма.

— Что получилось?

— Сарай.

Последние два слова ребенок отгадывает по изображениям предмета меховой верхней одежды и рамы, прислоненной к углу сарая.

Мешают научиться читать и многочисленные азбуки с привязкой названий букв к картинкам: аист — А, бегемот — Б, выдра — В, гусь — Г и т.п. Встретив то же слово ШУБА, к примеру, ребенок непременно вспомнит шакала, утку, бегемота и аиста, которых нужно перекодировать в предмет верхней меховой одежды. Для шарады совсем неплохо, но выход в чтение значительно оттягивает.

Зайцев, как и большинство амбициозных авторов-методистов, страдает манией «чистоты». Все обучающие приемы, которые не разработаны им лично, объявляются вредными, даже если за ними стоит вековая традиция. Он приподносит их в заведомо искаженном, окарикатуренном виде, с тем чтобы над ними легче было поглумиться. К примеру, он заявляет: «Мы отвергаем широко распространенное заблуждение, что прежде, чем научиться читать, нужно знать названия букв, алфавит». Что ж, написано с большим пафосом, да только никакого такого распространенного заблуждения не существует! Наоборот, куда ни глянь, даже в самых традиционных методических пособиях родителей предостерегают от алфавитных названий букв: «Согласную букву нужно называть одним-единственным звуком, без призвука гласной». Предостережение это, по-моему, совершенно излишне, потому что такие вещи и без того достаточно очевидны.

Так что же хотел сказать Зайцев? — За его словами слышится лишь едва прикрытое недовольство тем, что родители всё еще продолжают учить детей традиционными (незайцевскими) методами. Ребенок, знакомый с буквами, но незнакомый с «кубиками Зайцева», вызывает у него приступ едкого сарказма.

На мой взгляд, знания, если только они истинны, никак не могут мешать или быть вредными. Пусть, например, ребенок действительно знает все буквы только по их алфавитным названиям. То есть символ «Б» ассоциируется у него не с единственным звуком [б], а сразу с двумя звуками [бэ]. Но ведь проложить дорожку в памяти от [бэ] до [б] неизмеримо проще, чем выстроить весь путь от исходного пункта (символа «Б») до конечного (звука [б]). Такому ребенку будет несложно объяснить, что буквы читаются не совсем так, как они называются. Что за беда, если он обучится чтению на пару дней позже и потратит на это слегка больше умственных усилий!

Если малыш может прочитать: «Ше-У — Шу. Бэ-А — Ба», — то он уже научен самому главному: он уже понял, как сливать между собой буквы. Никакие «кубики Зайцева» ему уже не нужны. Ему остается лишь совсем немножко потренироваться, чтобы перестать произносить вслух «Ше-У» и «Бэ-А». Тогда он будет озвучивать только «Шу-Ба», — а именно это и называется чтением по складам.

Хоть я и сам не любитель покупных азбук с картинками, но утверждение о том, что они мешают научиться читать, представляется мне крупным перебором. Даже если поначалу чтение будет похоже на разгадывание шарад, то в этом нет ничего плохого. Дополнительная тренировка умственных способностей никак не может повредить общему развитию ребенка. Со временем дорожка в памяти, ведущая от символа «Ш» к звуку [ш], полностью распрямится и не будет больше петлять к тому месту, где живет шакал.

Зайцев во главу угла ставит рекордно короткие сроки «выхода в чтение». Это достигается за счет максимальной разгрузки детского интеллекта. Именно поэтому его методика идеально подходит как для малышей-двухлеток, так и великовозрастных тупиц. Именно поэтому я не являюсь ее поклонником. Я могу позволить себе не торопиться. Медленнее не значит хуже. «Неторопливые» методики учат ребенка не только читать, они учат трудиться, думать, делать обобщения, они учат чему-то такому, что не так легко поддается определению и проверке, но что может оказаться тоже весьма и весьма полезным.

И всё же, следует отдать Зайцеву справедливость. Как бы ни легка была его методика с точки зрения обучаемых, она требует поистине виртуозного мастерства от преподавателя. Удерживать внимание детсадовской группы на двух сотнях складов русского языка — задача не для дилетантов. Главная ставка тут сделана на особенности группового поведения маленьких человечков. В ход пущены соревнования, коллективные игры, совместная деятельность, хоровое пение. Дети буквально влюбляются в «кубики», в таблицу складов и, конечно, в самого преподавателя. Известно, что там, где от участников не ожидается проявления интеллекта, «групповая энергетика» способна творить чудеса. Магия харизматического управления детским коллективом — это, безусловно, самая интересная сторона Зайцевской системы. И если он действительно обучает этой магической технологии на своих авторских семинарах, то запрашиваемую им плату за обучение следует признать весьма скромной.

К сожалению, при домашнем обучении по «кубикам» эта главная изюминка Зайцевской методики утрачивается. Здесь успех достигается, главным образом, за счет того, что склады русского языка превращаются как бы в предметы повседневного обихода, окружающие ребенка с рождения. Это идея, без сомнения, здравая, но реализовать ее можно сотней менее хлопотных способов, чем «кубики Зайцева».


http://nekin.info/e15.htm

bukived » 25 янв 2015, 00:44

Сколько детей — столько методик: каждый ребенок учится читать по-своему


Когда-то я тоже гонялся за рекордами. Я слышал, что есть дети, которые уже в два года умеют читать, и мне ужасно хотелось, чтобы мой ребенок был «не хуже». Я был заражен идеей, что «после трех уже поздно», и черпал вдохновение в книгах Домана. Я с энтузиазмом принялся обучать чтению моего двухлетнего первенца, Дениса. Со временем, однако, требования реалистичности заставляли меня всё больше и больше нарушать строгие Домановские предписания.

Во-первых, большие плотные Домановские карточки, на изготовление которых уходила уйма времени, превратились у меня в жидкие полоски обычной бумаги, на которых я писал слова толстым фломастером, тратя на это лишь несколько секунд. Во-вторых, чтобы породить у ребенка хоть какой-то интерес к нашим занятиям, я был вынужден стимулировать его маленькими шоколадными конфетами-горошинками. В-третьих, мне не терпелось знать, оставляет ли учеба какой-либо след в голове ученика, и поэтому я устраивал ему проверки. Результаты проверок были удручающими. Выучив какое-нибудь новое слово, Денис непременно забывал что-то из своего старого репертуара, так что количество слов, которые он был способен прочитать, никогда не превышало двадцати-тридцати. С грехом пополам мы добрались до стадии чтения самодельных книг, и здесь мы застопорились окончательно и бесповоротно.

Когда Денису исполнилось четыре года, я совершил самый большой отступнический шаг, а именно, обучил его буквам алфавита. Удивительно, но факт: чтобы прийти к такому «смелому» решению, мне понадобилось два года напряженных изысканий. Я порвал с методикой Домана, и дело стало быстро налаживаться.

На очередь встала проблема слитного чтения складов. Я начал с первого, что пришло в голову:

— Смотри-ка, Денис: вот это «М», а вот это «А». Вместе будет «МА».

Это не сработало. Тогда я прибегнул к обходному маневру. Я взял на вооружение два принципа: «От простого — к сложному» и «Ломать проще, чем строить». В результате получилось то, что у Зайцева называется «Путь к чтению лежит через письмо». Действительно, для того чтобы какое-нибудь слово написать, его надо «сломать», то есть расчленить на отдельные буквы, а для того чтобы слово прочитать, его надо «построить», то есть собрать отдельные буквы в единое целое.

Денис уже умел называть первую букву в слове. (Это нам понадобилось при разучивании букв.) Когда мы нарабатывали этот нехитрый навык, я его спрашивал:

— С чего начинается ММММММММама?

— С чего начинается ШШШШШШоколад?

Начальные буквы я тянул так долго, что дать неправильный ответ было просто невозможно. Постепенно подсказка становилась всё менее явной, но Денис уже уловил суть вопроса и отвечал безошибочно.

Подобным же образом он научился определять последнюю букву в двухбуквенном складе. (Я пока не трогал склады на -е, -ё, -ю, -я, -ь.) Для этого оказалось достаточным несколько раз задать вопрос:

— Чем заканчивается «МА-А-А-А-А-А»?

Потом мы с Денисом стали играть в такую игру. Я брал несколько одинаковых маленьких коробочек (без крышки), переворачивал их вверх дном и прикреплял к ним небольшие полоски самоклеющейся бумаги, на которых были написаны разные двухбуквенные склады. Я просил Дениса отвернуться, и в это время клал под одну из коробочек конфету-горошинку. Когда Денис поворачивался обратно, я говорил, например:

— Конфета лежит под слогом «МУ».

Или просто:

— Му.

После этого Денису разрешалось приподнять одну из коробочек, и если там оказывалась конфета, то она доставалась ему. Если же нет, то «ход» переходил ко мне. Я, разумеется, всегда безошибочно «угадывал» правильную коробочку, и с демонстративным удовольствием поедал конфету под огорченным взглядом Дениса.

Мы начали со складов: «МА», «МИ», «МО», «МУ», «МЫ». Не обошлось без подсказок:

— Давай-ка, сообразим. Вот, я назвал слог «МУ». На какую букву он заканчивается? Правильно, на «У». А теперь посмотри внимательно на коробочки! Какой из этих слогов тоже оканчивается на «У»?

Задания постепенно усложнялись. Пока Денис отворачивался, я менял набор слогов или хотя бы просто переставлял коробочки местами. Усложнялись и подсказки:

— Давай-ка, найдем слог «ДА». Покажи для начала все слоги с первой буквой «Д»... Хорошо. А теперь: у которого из них последняя буква «А»?

Когда наконец в нашей игре мне перестали доставаться конфеты, я отважился показать на одну из коробочек и спросить напрямую:

— А это что за слог?

К моей радости, этот вопрос не вызывал у Дениса никаких затруднений.

Пришла пора познакомиться со складами на -е, -ё, -ю, -я. У меня были опасения, что тут у нас могут возникнуть трудности. Но всё обошлось без особых проблем. Простого объяснения и нескольких примеров оказалось достаточно. Правда, пришлось слегка повозиться со складами на -ь. Как и следовало ожидать, заявления о том, что «этот значок смягчает предшествующую согласную», не встретили ни малейшего понимания. В конце концов, приемлемых результатов удалось добиться благодаря следующему объяснению:

— Мягкий знак читается так же, как и буква «И», только очень коротко и тихо, так что его почти не слышно.

Наконец-то переходим к чтению слов! Тут я пожалел, что выкинул все наши Домановские карточки. Было бы любопытно посмотреть на старые слова новыми глазами. Ну, да ладно! Новые слова я выписываю уже не на бумажных полосках, а на полноценных листах писчей бумаги формата А4. Сперва я вывожу, конечно:

мама
папа
Денис
Матвей


Никаких признаков того, что мой ребенок когда-то умел читать эти слова, не обнаруживается. Я закрываю пальцем второй слог первого слова и спрашиваю:

— Что осталось?

— Ма.

— А вот так? — Закрываю первый слог, открываю второй.

— Ма.

— А теперь давай повторим! — Вначале короткое время держу открытым только первый слог, потом — только второй.

— Ма. Ма.

— Отлично! Еще быстрей.

— Ма-ма.

— Какое слово получилось?

— Мама! — говорит Денис, радуясь внезапному открытию.

Точно таким же образом читаем остальные слова. В слове «Матвей» целых четыре склада. Держу два пальца так, чтобы между ними образовался небольшой просвет — «окошечко», и наставляю это окошечко вначале на «Ма», потом — на «т», потом — на «ве» и, наконец, — на «й». Всякий раз выдерживаю достаточную паузу, для того чтобы Денис успевал прочитывать содержимое окошечка. Повторяю эту процедуру всё в более быстром темпе, а потом и вовсе убираю руку и выставляю на обозрение всё слово целиком. Склады сливаются в единое слово — и вот:

— Матвей! — торжествует Денис.

— А теперь говори сам, какие слова тебе написать, — предлагаю я.

Исписав листа три-четыре отдельными словами, переходим к предложениям. Предложения придумываю я сам, но стараюсь, чтобы они понравились Денису:

Мама любит Дениса.
Папа любит Дениса.
Матвей любит Дениса.
Денис любит шоколад.
Денис хороший.


Еще несколько листов таких предложений — и обоим нам не терпится приступить к настоящим книгам.

— Денис, какую книгу ты хочешь прочитать первой: «Репку», «Колобок» или «Курочку Рябу»?

Денис выбирает «Репку», а потом пугается. Слишком уж тут много текста на одной страница, да и шрифт — какой-то мелкий, непривычный.

— Ты же уже давно знаешь наизусть всё, что здесь написано!

— Нет, не буду читать!

Закрываю листом бумаги весь текст, кроме заглавия.

— Ну, а хотя бы заголовок сможешь прочесть? Давай, попробуем!

Делаю пальцами обычное «окошко» и оставляю открытым только первый склад.

— Ты знаешь, что это такое?

— Ре, — отвечает Денис, удивляясь тому, что всё оказывается так просто.

— А теперь, давай, попробуем прочесть всё слово целиком. — Начинаю передвигать «окошко» от склада к складу.

— Ре. П. Ка. Репка! — говорит Денис, не переставая удивляться.

Сдвигаю лист бумаги немножко книзу, так что становится видна первая строка.

— Попробуем прочитать еще несколько словечек?

— Попробуем!

Шрифт, конечно, мелковат. «Окошко» из пальцев делать уже неудобно. Беру две полоски бумаги. Располагаю их вдоль строки. Одна полоска прикрывает строку слева, другая — справа, между ними остается просвет в одну-две буквы. Это теперь наше новое «окошко». Мы движемся гораздо медленнее по сравнению с тем, когда Денис читал «папины листочки», но всё-таки движемся! За один раз мы смогли прочесть только первую строчку, но, самое главное, мы преодолели страх перед печатным шрифтом!

Постепенно дело налаживается. Мне уже не нужно прикрывать листом бумаги бóльшую часть текста. Да и «окошко» требуется далеко не всегда, а только когда попадаются особенно длинные и трудные слова. Удивительно, правда, что не чувствуется, что мы читаем хорошо знакомый текст.

Однако пока — всё еще очень много ошибок. Вроде бы Денис и знает все буквы, вроде бы и понимает принцип слияния складов, но когда на него «наваливается слишком много работы», то ему трудно сразу за всем уследить и выясняется, что его знания не такие уж и прочные. Все склады, которые хоть раз вызывали затруднение, я выписываю на отдельный лист бумаги. Сюда же попадают и наиболее распространенные трех-, четырехбуквенные слоги (такие как «ста» и «стра»), а также буквосочетания, читающиеся по-особенному (вроде «тся», «ться» и «сча»). В начале каждого занятия я заставляю Дениса (выборочно) прочитывать этот список. Он делает это с большой неохотой, так что мне приходится проявлять настойчивость. Да и всякий раз, когда «нелюбимый» список пополняется новым слогом, Денис реагирует весьма болезненно.

Еще он ужасно не любит, когда я требую от него заново перечитывать предложения, в которых он, на мой взгляд, ошибался слишком часто. Тут мы приходим в конце концов к компромиссу. Я больше не пристаю к нему с подобными требованиями, но всякую новую порцию текста он читает два раза: первый раз — на одном занятии, второй раз — на следующем.

Мы занимаемся с Денисом понемногу, зато (почти) каждый день. Проходит время — и вот, уже прочитано несколько тоненьких книжек. Трюк с «окошечком» уже больше не нужен. «Нелюбимый» список упразднен за ненадобностью. Мое присутствие становится излишним. Можно сказать, что чтение по складам освоено. Теперь впереди — самый трудный этап: предстоит научиться беглому чтению. Но это уже другая история...

* * *

Своего второго сына, Матвея, я стал учить читать уже после четырех. Я был полон самоуверенности и считал себя опытным домашним педагогом. Матвей легко выучил все буквы алфавита — и... на этом дело остановилось. Связывать буквы в слитные склады он решительно отказывался. Все попытки подвести его к пониманию (столь любезному моему сердцу) проваливались. Разучивание складов как единых символов никаких результатов тоже не приносило. Иногда он как будто что-то запоминал или понимал, и у него даже начинало что-то немножко получаться, но проходил день, проходила ночь, — и на следующее утро никаких следов вчерашних достижений в его голове уже не оказывалось.

Так продолжалось больше года. Я то в отчаянии полностью забрасывал наши занятия, то под влиянием какой-то новой идеи пытался их возобновить. Всё было напрасно! Матвей казался совершенно необучаемым. Я даже стал опасаться, не связано ли это у него с какими-либо проблемами медицинского характера.

Но вот, однажды я предложил ему запоминать слова целиком, по (упрощенному) методу Домана, — и к моему величайшему изумлению, этот метод сработал.

Матвей выбирал слова по своему усмотрению. Я записывал их в столбик на обычных листах писчей бумаги. Для запоминания большинства слов было достаточно одного-двух показов.

Через месяц Матвей уже умел распознавать более сотни слов, даже если я писал их на новых листках в иной последовательности. Складывалось впечатление, что он может пополнять свой «репертуар» неограниченно.

(Я не знаю, как объяснить успехи Матвея в такого рода деятельности на фоне полного провала Дениса. Остается только разводить руками и глубокомысленно заявлять, что все дети разные. Вероятно, память у Матвея устроена совсем по-другому. А может быть, определенную роль тут сыграло то, что он уже твердо знал все буквы и понимал, на чтó следует обращать внимание. Не исключено, однако, что всё дело просто в возрасте: всё-таки Матвею к тому времени исполнилось уже пять лет.)

Впрочем, как бы ни радовался я достижениям Матвея, продолжать с ним следовать по Домановскому пути мне не хотелось. Я был уже не новичком и знал, что этот путь ведет в тупик. Меня занимал вопрос: «Как перейти от распознавания знакомых слов к полноценному чтению?» В книгах Домана эта проблема полностью игнорируется. Не разучивать же с ребенком все слова русского языка вместе с их столь изменчивыми окончаниями!

На помощь пришел старый испытанный принцип: «Ломать проще, чем строить». Я выбрал из Матвеиного репертуара словечко попроще (кажется, это было слово «дыра») и сказал:

— Вот, смотри: «дыра» состоит из двух кусочков...

Я оттопыриваю два пальца на левой руке.

— ...«ДЫ»...

Показываю правой рукой на первый оттопыренный палец.

— ...«РА».

Показываю на другой оттопыренный палец.

— А теперь, повтори, пожалуйста, мои слова и мои движения!

После того как Матвей освоил это нехитрое упражнение, мы вернулись к нашему листочку, на котором было написано слово «дыра».

— А сейчас, будь внимателен.

Закрываю пальцем слог «ра».

— Я спрятал от тебя второй кусочек слова «дыра». Остался только первый кусочек. Что это за кусочек? Как он называется? Ты это уже знаешь. Ну, конечно, «ды»!

Так и выучил Матвей ничего не значащие склады «ды» и «ра» как кусочки знакомого слова «дыра». Подобным же образом ему удалось выучить и многие другие склады. А дальше было уже легче. Склад «ра» мы разломали еще на два осколка, и неожиданно оказалось, что эти осколки — не что иное, как наши давние знакомые — буквы «р» и «а». И тогда пришло, наконец, долгожданное понимание. Мы вышли на накатанную дорожку, которую я однажды уже прошел с Денисом.

* * *

Скоро настанет очередь моего третьего сына, Антона, осваивать науку чтения. Тем временем, он уже успешно сдал все наши «экзамены» на знание букв. Однако мы никуда не торопимся. На этот раз я принципиально не ставлю целью, чтобы мой ребенок научился читать как можно раньше и как можно быстрее. Такое полное отсутствие спешки — для меня совершенно новый опыт. У меня есть возможность больше наблюдать и больше думать.

В порядке эксперимента показываю ему слог «му». Спрашиваю:

— Что это такое?

Антон на пару секунд замирает, закатывает глаза, что-то шепчет себе под нос, а потом внезапно выпаливает:

— М! — От радости он даже слегка подпрыгивает, вскидывая голову кверху. Он уверен в правильности ответа и, вероятно, вспоминает о шоколадке, которая досталась ему после успешной сдачи «экзаменов».

— И только? Посмотри-ка: тут еще кое-что написано!

Антон снова закатывает глаза, снова как будто что-то шепчет, — и снова нахлынувшая волна радостных эмоций бьет через край:

— У!

М-да... Конечно же, «ребенок хорошо знает буквы»... Но как, однако, по разному можно «хорошо знать буквы»!

Пожалуй, не пришло еще время убирать карточки с буквами. Пусть Антон поиграет еще с ними в «мемори» и в «рукки-цукки»! По мере тренировки, ему будет требоваться всё меньше усилий, чтобы назвать букву, а сопровождающие эмоции сделаются не столь бурными. Тогда, глядишь, и слитное чтение складов не окажется для него такой уж большой проблемой.

http://nekin.info/e16.htm

bukived » 25 янв 2015, 01:11

Как нарабатывать навыки беглого чтения, если ребенок «умеет» читать, но не хочет

Вместо эпиграфа:

    В школе у Дроначарьи учился среди других и юный царский наследник Юдхиштхира. Прошел год учебы, и Дроначарья решил проверить знания своих подопечных. Все ученики радовали его своими ответами:

    — Мы уже давно знаем все буквы и заканчиваем третью часть «Книги для чтения», — говорили они.

    Но вот очередь дошла до Юдхиштхиры.

    — А ты что знаешь? — спросил его Дроначарья.

    — Я выучил буквы, и первое предложение в «Книге для чтения» я тоже знаю, — сказал Юдхиштхира.

    — Как! Прошел целый год, а ты знаешь только первое предложение!

    Рассерженный Дроначарья схватил розгу и принялся стегать нерадивого ученика. Он бил его долго и нещадно, но вдруг, бросив взгляд на лицо Юдхиштхиры, увидел на нем радостную, счастливую улыбку. Дроначарье стало не по себе.

    — Ты что улыбаешься? — спросил он.

    Вместо ответа Юдхиштхира протянул ему «Книгу для чтения», открытую на первой странице. Первое предложение гласило: «Держись достойно, будь терпеливым и стойким, никогда не унывай и не обижайся».

    Понял тогда Дроначарья, что совершил ошибку, и объявил Юдхиштхиру лучшим своим учеником.

    Вольный пересказ из «Махабхараты»

Когда я читал вслух своим детям индийские мифы, то обратил внимание на то, что по-разному «умею» читать разные слова. На большинство слов мне достаточно лишь мельком взглянуть — и язык воспроизводит их как бы сам собой. Но когда очередь доходит до заковыристых индийских имен: Юдхиштхира, Дурьйодхана, Дхритараштра — тут мне приходится туго. Я вынужден озвучивать их медленно и мучительно — с запинками, по складам, точно первоклашка.

Я хорошо понимаю маленьких детей, чьи мамы говорят:

— Он уже давно умеет читать, но почему-то всё никак не хочет.

Мне бы тоже не хотелось читать, если бы каждое слово на странице было подобно Дхритараштре. Впрочем, здесь можно обойтись и без сослагательного наклонения: я до сих пор помню «мои первые книжки» — ох, какая же это была мука!

Само по себе чтение по складам может найти лишь весьма ограниченное применение. Ну, прочитает ребенок вывеску над входом в магазин или надпись на консервной банке; ну, умилит бабушек-дедушек — вот, по большому счету, и всё. Если его навыки чтения будут и впредь оставаться на том же уровне, то через десяток-другой лет он попадет в разряд взрослых, для которых имеется специальный термин — «функционально неграмотные». Чтение по складам представляет собой ценность прежде всего как важная подготовительная ступенька. Предстоит проделать еще гигантский труд, прежде чем с полным правом можно будет утверждать, что человек действительно умеет читать.

Однако в этот критический момент мощный поток методических наставлений от специалистов-педагогов вдруг иссякает. Агитаторы за «раннее развитие» предпочитают вообще не затрагивать эту тему. Почитаешь приводимые ими примеры — и создается впечатление, что если сегодня ребенок выкладывает слова «кубиками Зайцева», то назавтра он уже запоем будет читать толстые энциклопедии. (Не буду спорить: вероятно, с некоторыми детьми так и случается. Именно эти редкие случаи и ложатся в основу агитационных текстов. Но нельзя же всерьез делать ставку на то, что с и моим ребенком произойдет подобное же чудо.)

Школьные учителя признают, по крайней мере, существование проблемы. Они «решают» ее с помощью списка скучнейшей литературы для внеклассного чтения и ранжирования детей по количеству слов, читаемых за одну минуту. Ясно, что это всё — меры, весьма сомнительные по своей эффективности.

Отсутствие у профессионалов интереса к данному вопросу совершенно естественно. Наработка навыков беглого чтения — это занятие, которым лучше заниматься самостоятельно. Но профессиональный учитель никогда не будет развивать у детей способности к самообразованию! Ученик, который может всему научиться сам, — это для педагога такой же невозможный кошмар, как и для врача — пациент, который всегда здоров.

В итоге, дело фактически пущено на самотек. Кто-то из детей увлечется, может быть, в подростковом возрасте приключенческо-фантастической литературой и научится наконец читать, а кто-то так и останется функционально неграмотным. Если же родители не собираются полагаться на авось, а хотят получить гарантированный результат, им следует решительно взять инициативу в свои руки.

Итак, мы имеем: во-первых, самоустранившихся педагогов, а во-вторых, ребенка, который «умеет» читать, но не хочет. Что с этим делать дальше? На мой взгляд, выход состоит в том, «чтоб там речей не тратить по-пустому, где нужно власть употребить». Я имею в виду ту самую родительскую власть, против которой столь рьяно выступают иные психологи. Говоря проще: если ребенок не хочет, то его можно заставить.

Это решение, которое было бы естественным и банальным несколько десятков лет назад, идет вразрез с современным течением психологической и педагогической мысли. Нынче считается, что учить ребенка следует ненавязчиво, в игровой, увлекательной форме — так, чтоб он и сам не догадался, что его чему-то учат. И самое главное — боже упаси — никакого насилия! Иначе у ребенка будет подавлено творческое начало и отбита всякая охота к дальнейшему развитию.

Такая точка зрения заслуживает подробнейшего рассмотрения, которому я посвящу когда-нибудь особую главу. Пока же я ограничусь замечанием, что сакраментальный смысл этой теории состоит в том, чтобы породить у родителей неверие в собственные педагогические способности и набить цену «специально обученным» преподавателям, которые наперебой предлагают свои услуги в соответствующем секторе рынка.

Когда я говорю, что ребенка можно заставить, то не имею в виду, что это надо делать по-дурацки. Я лишь хочу сказать, что ежедневные упражнения в чтении должны стать для него столь же неотвратимыми и естественными, как и необходимость останавливаться на красный свет при переходе улицы. Следует поставить дело так, чтобы никакие препирания по этому поводу были не уместны.

Разумеется, предлагаемый рецепт не является универсальным. Ранее, когда ребенок учился читать по складам, он выполнял творческую работу. Нужно было, чтобы он понял принцип слитного чтения. Заставить его сделать это было невозможно. Теперь же, напротив, речь идет, по сути, о чисто механической наработке автоматических реакций.

Ребенок находится в мучительно-двойственном положении. Вроде бы он и обучен читать, но, с другой стороны, он остро осознает всю свою неумелость. Страница книги, сплошь заполненная текстом, вызывает в нем панику. Он испытывает отрицательные эмоции. Он думает: «Не смогу! Не справлюсь!», — а вслух заявляет: «Не хочу!» Это, на самом деле, весьма универсальная жизненная ситуация: что-то подобное будет еще повторяться неоднократно. Поэтому не столь важно научить ребенка читать, сколько продемонстрировать ему, что через эти отрицательные эмоции можно перешагнуть. Взрослый волевой человек делает это посредством внутреннего принуждения. Если же речь идет о малыше-дошкольнике, то принуждение — это функция родителей.

Понятно, что принуждать ребенка можно с разной степенью умелости и изящества. Своего старшего сына, Дениса, я обучал беглому чтения в ту незабвенную пору, когда я был безработным и в мои обязанности входило ведение домашнего хозяйства. Я приводил его из детского сада и принимался готовить ужин. Но прежде всего я переносил настольную лампу на обеденный стол, клал специальные подставочки на табуретку и на пол и говорил Денису:

— А теперь неси-ка книжку, которую ты будешь мне читать!

Нельзя сказать, что лицо Дениса озарялось энтузиазмом, но всё же книжку он приносил. Я указывал ему отрывок текста для чтения: «от сих до сих». (Это, вообще, моя излюбленная манера: задавать не время, которое надо потратить, а объем работы, который должен быть выполнен.) Как только Денис справлялся с заданием, он мог отправляться к игрушкам.

Не всегда всё проходило гладко. Пару раз Денис устраивал бунты, заявлял, что не хочет читать, и требовал объяснений, зачем это надо. Объяснения он получал такие:

— Считай, что пора беззаботного детства у тебя кончилась. Ты растешь, а я старею. Когда-нибудь мы с мамой будем совсем старенькими и немощными. Мы не сможем больше зарабатывать деньги. В наше смутное время рассчитывать на приличную пенсию не приходится. Поэтому вся надежда на детей. Пока дети маленькие, их кормят и одевают родители. А когда дети вырастут, всё будет наоборот: они будут кормить и одевать родителей. Я хочу, чтобы у нас с мамой была спокойная, сытая старость. Я хочу, чтобы ты зарабатывал много денег, так чтобы тебе не жалко было немножко поделиться и с нами. А для этого надо, чтобы ты многое умел делать, например, хорошо читать.

Пока Денис переваривал полученную информацию, я брал его под мышки и усаживал на табурет перед раскрытой книгой.

Иногда он пытался прибегать и к разного рода уловкам. Например, умышленно тянул время при выборе книжки. Тогда я подходил к нему и говорил:

— Я вижу, что ты всё никак не можешь решиться, какую книжку ты сейчас больше всего хочешь почитать. Придется за тебя это сделать мне.


И всё же в ту пору я был еще очень неопытен. У меня была, например, дурная привычка настаивать, чтобы Денис каждое слово прочитывал как следует. Если он делал ошибку, я требовал, чтобы он ее исправил. Я, конечно, очень быстро заметил, что своим вмешательством я только разрушаю ритм чтения. В результате, ребенок теряет настрой и, вместо одной ошибки, делает десять. При этом смысл читаемого от него и вовсе ускользает. Чтение превращается в мучительную, долгую процедуру.

Теоретически, я понимал, что «в зачет» идет только количество слов, прочитанных правильно. Когда ребенок прочитывает сто слов, причем в десяти из них допускает ошибку, то в «копилке достижений» оказывается девяносто новых поступлений. Если же я «запрещаю» делать ошибки, то за то же время ребенок прочитывает всего лишь двадцать слов. Пусть даже они все попадут в «копилку» — осмысленность процесса значительно снижается.

Однако теория — это одно, а на практике… Когда я слышал очередное исковерканное слово в исполнении Дениса, какой-то черт тянул меня за язык, и я просто не мог удержаться от протестующего возгласа. Возможно, разумным компромиссом было бы просто сразу называть это слово правильно, но, с другой стороны, это было бы вопиющим нарушением принципа, согласно которому родителям не рекомендуется делать за ребенка то, что тот в состоянии сделать сам.

Среди других моих тогдашних прегрешений было также стремление объяснить Денису все незнакомые ему слова, даже если он меня об этом не просил. Времени на эти объяснения уходило уйма, а толку от них было мало.

Со вторым сыном, Матвеем, всё было совсем по-другому.

Тот год мы со всем семейством провели в Германии, где мне в очередной раз удалось найти временную работу. Вся наша коллекция детских книжек осталась в Москве. Несколько книг нам дали почитать тамошние знакомые, но то были толстые книги без картинок, перед которыми начинающие грамотеи обычно испытывают страх. Еще у меня была возможность распечатывать русские тексты из интернета — получались совсем малопривлекательные кипы листочков, которые, побывав в детских руках, рассыпались в беспорядке по всей комнате. В довершение к этому, львиную долю времени я проводил на работе, а моя жена была полностью загружена хлопотами вокруг младших детей.

Неблагоприятность обстановки пришлось компенсировать отеческой строгостью. Я заявил Матвею:

— Вот тебе книжка. Каждый день ты будешь читать отсюда три страницы. Это твоя дневная норма. Если ты эту норму не выполнишь, то на ужин сладкого не получишь. Не получишь и на следующий день — на завтрак и на обед. Понятно?

А надо сказать, что Матвей — большой сладкоежка. Остаться без десерта — для него огромная неприятность. Разумеется, в первый день, будучи предоставлен сам себе, он даже не притронулся к книжке.

— Может быть, ты всё-таки разрешишь ему съесть одну конфетку? — говорила мне за ужином жена. — Ну, всего только одну маленькую конфетку… Пожалуйста… Мне его так жалко! Он так горько плачет!

Однако ни слезы, ни уговоры на меня не подействовали. На следующий день Матвей свою норму выполнил.

Понятно, что всё так просто бывает только в кратком изложении. На самом деле, трудности на этом не кончились. Например, через некоторое время Матвею захотелось выяснить, что будет, если вместо трех страниц он прочтет только две. Пришлось нам пройти через жаркие семейные дебаты, можно ли ему вставать посреди ужина из-за обеденного стола, чтобы пойти дочитать свою норму. Настал однажды и момент, когда Матвей категорически заявил, что никаких норм он выполнять больше не будет, а без сладкого как-нибудь переживет. На несколько дней чтение было полностью заброшено, и тогда я провел с ним разъяснительную беседу.

В качестве вступления я воспроизвел свои программные тезисы об окончании беззаботного детства, которые когда-то излагал Денису, а далее продолжил так:

— Мне важно, чтобы ты научился хорошо читать, и, можешь не сомневаться, я своего добьюсь. Я твой папа, а значит, по сравнению с тобой я — большой и сильный, и у меня есть масса возможностей на тебя повлиять. Для начала я придумал игру в сладкое: кто не читает, тот сладкого не получает. Но это всего лишь игра — этакий трюк, чтобы побудить тебя трудиться. Если этот трюк не будет больше срабатывать, я придумаю что-нибудь покруче. Пойми, пожалуйста: выполнять свою норму тебе придется в любом случае. Но только я бы хотел, чтобы при этом мы с тобой как можно меньше ссорились и чтобы ты пролил как можно меньше слез. Во времена моего детства был очень популярен принцип: «Кто не работает — тот не ест». Так вот, если ты сегодня не прочитаешь своих трех страниц, то ужином тебя кормить никто не будет. Я не шучу! Я просто не могу допустить, чтобы мой сын вырос бездельником, который потом будет не в состоянии обеспечить своих престарелых родителей.

В тот вечер мы ужинали без Матвея. Когда он пришел вместе со всеми усаживаться за обеденный стол, я его спросил:

— Сколько страниц ты сегодня прочитал?

— Нисколько.

— Тогда здесь тебе делать нечего. Кто не работает — тот не ест.

— А можно, я пойду прочитаю эти три страницы сейчас?

— Можно.

— А когда я прочитаю, мне можно будет покушать?

— Можно. Только будь готов к тому, что мы все отсюда уже разойдемся, и ты будешь сам себя тут обслуживать.

С тех пор серьезных проблем с чтением больше не возникало.

Замечу одну существенную деталь. Я никогда не устраивал Матвею никаких проверок. У меня просто не было на это времени. Если он говорил, что выполнил свою норму, я просто верил ему на слово. Лишь изредка я бросал взгляд на книжку на его столе, и убеждался, что по сравнению с прошлым разом закладка переместилась ближе к концу. Времена, когда я требовал безошибочного прочтения каждого слова, давно миновали.

Слава богу, Матвей не пробовал меня обманывать. Но даже если бы это и произошло, я не стал бы обвинять его во лжи. Более того: я не подал бы виду, что сомневаюсь в его честности. Я просто попросил бы его пересказать что-нибудь из якобы прочитанного, а потом сказал бы так:

— Сегодня тебе достался особенно трудный кусочек текста. Пойди, перечитай его, пожалуйста, еще раз.

В моем репертуаре нет фраз типа:

— Неправда!

— Ты лжешь!

— А ты, случайно, меня не обманываешь?

Открыто выражать недоверие ребенку — значит наводить его на мысль, что обманывать родителей, оказывается, вполне допустимо.

Еще один любопытный методический вопрос:
должен ли ребенок читать про себя или вслух? Я много раз слышал авторитетное мнение, будто читать нужно непременно про себя (и даже без внутреннего проговаривания). Это, дескать, значительно увеличивает темп чтения и улучшает понимание прочитанного. Пожалуй, это так. Тем не менее, я всегда настаиваю, чтобы мои дети, пока не достигли совершенной беглости, читали вслух. На мой взгляд, на данном этапе обучения скорость чтения и глубина понимания — не самое главное.

Окончательно я убедился в своей правоте сравнительно недавно, когда решил освежить свои собственные познания в английском языке. Я попробовал читать английские книги как про себя, так и вслух, и, что называется, почувствовал разницу. Когда читаешь про себя, то, безусловно, процесс идет быстрее, с лучшим пониманием, с бóльшим интересом, с меньшей усталостью, но... Но при этом от английского языка в голове почти ничего не остается. Иное дело чтение вслух! Это качественно другое погружение в язык. Да, оно дается медленнее и труднее. И это потому, что приходится тратить больше усилий, которые приносят больше плодов. Через час чтения вслух английского текста, я чувствую себя уставшим, но иностранная речь так основательно пропитывает меня, что я непроизвольно начинаю думать по-английски.

Мне не надоедает повторять: легче и быстрее — не значит лучше. Пусть ребенок потрудится и почитает вслух! Пусть пропустит через себя свой родной язык! Когда он овладеет языком на более высоком уровне, чем у авторов читаемых текстов, — тогда, пожалуй, и придет время переходить на скорочтение.

Помимо всего прочего, чтение вслух обеспечивает прекрасную обратную связь. Слыша из соседней комнаты, как читает мой ребенок, я могу, не устраивая контрольных проверок, составить представление о том, насколько далеко он продвинулся в этом искусстве.

Кстати: что такое беглое чтение, к которому мы стремимся? По моим понятиям, это не просто быстрое чтение по складам или по слогам. Отличие здесь не в скорости, а в сути.

Если я читаю слово по слогам, — например, индийское имя Дхритараштра, — то в тот момент, когда я начинаю произносить первые звуки, я еще не знаю, чем это слово кончится. Если же я читаю бегло, то бросив на слово единственный взгляд, я моментально распознаю его всё целиком как старого хорошего знакомого. Я воспроизвожу его как единый неделимый поток звуков.

Известно, что в обыденной речи слова произносятся далеко не так, как они пишутся. Все звуки в слове как бы сглаживаются, как бы подстраиваются друг под друга, а многие из них и вовсе выпадают, проглатываются. Классический пример: мы пишем Александр Александрович, а говорим Сан Саныч. Такое происходит, практически, с каждым словом, хотя это часто не осознается. Когда мне сказали, что мы произносим не человек, а чек, то я поначалу не поверил. Однако я стал внимательно прислуживаться к окружающим и убедился, что, действительно, люди обычно говорят чек, чеэк, чеаэк, и лишь в очень редких случаях — человек.

Когда ребенок, читая вслух, будет произносить слова не так, как они пишутся, а так, как они говорятся, — это и будет означать, что он научился читать бегло.


http://nekin.info/e18.htm


Раз уж пришлось к слову, могу поделиться своим любимым рецептом привития любви к чтению (и, вообще, к чему угодно):
- Тебе уже давно пора спать [или делать любую другую неприятную вещь]!
- Не хочу!
- Надо!
- Не хочу!
- Ну, ладно. Если не хочешь, можешь еще полчасика полистать какую-нибудь книжку.

« Образование.