Доброслав: "Природа и истинное исцеление"

Ответить
по теме форума - выделенная жирным часть .
Джек Лондон. "Путешествие на Снарке" .

ДИТЯ ПРИРОДЫ

Первый раз я встретил его на Маркет-Стрит в Сан-Франциско. Был сырой, неприятный ветер, моросил дождь, а он шел по улице в коротких до колен штанах и в рубашке с короткими рукавами; босые ноги шлепали по грязной мостовой. За ним бежало штук двадцать уличных мальчишек. И все встречные — а их были тысячи — с любопытством поворачивали головы, когда он проходил. Обернулся и я. Ни разу в жизни я не видел такого милого загара на теле. Он весь был покрыт ровным золотистым загаром, который бывает только у блондинов, если их кожа не лупится от солнца. Его желтые волосы были тоже сожжены солнцем, как и борода, ни разу в жизни не тронутая бритвой. Он был весь покрыт позолотой и светился и сиял от поглощенного им солнца. «Еще один пророк, — подумал я, — принесший в город откровение, которое должно спасти мир».

Через несколько недель после этого я был на даче у своих друзей на Пьедмонтских холмах над бухтой Сан-Франциско. «Нашли его, все-таки нашли,

— смеялись они. — Поймали на дереве; только он довольно ручной, и его можно будет кормить из рук. Иди скорее, посмотри!». Я взобрался с ними вместе на крутой холм, и там, в плохоньком шалаше среди эвкалиптовой рощи, увидел своего сожженного солнцем пророка.

Он поспешил к нам навстречу, прыгая и кувыркаясь в траве. Он не стал пожимать нам руки, его приветствие выразилось самыми необычайными телодвижениями. Он перевернулся несколько раз через голову, извивался как змея, а потом поднял ноги вверх и быстро пробежался перед нами на руках. Он крутился и прыгал и танцевал вокруг, как опьяневшая от вина обезьяна. Это была песня без слов о его горячей солнечной жизни. Как я счастлив, как я счастлив, — означала она.

И он пел ее весь вечер с бесконечными вариациями. «Сумасшедший, — подумал я. — Я встретил в лесу сумасшедшего». Но сумасшедший оказался интересным. Прыгая и кувыркаясь, он изложил свое учение, которое должно было спасти мир. Оно состояло из двух основных заповедей. Прежде всего страдающее человечество должно содрать с себя одежды и носиться в первобытном виде по горам и долинам; а затем — несчастный мир должен усвоить фонетическое правописание. Я попробовал представить себе всю сложность социальной проблемы, которая возникнет, когда жители городов начнут бегать по окрестностям, а взбешенные фермеры будут гоняться за ними с ружьями, собаками и вилами.

Прошло несколько лет, и вот в одно солнечное утро «Снарк» просунул свой нос в узкий проход между коралловыми рифами перед бухтой Папеэте. Навстречу нам шла лодка с желтым флагом. Мы знали, что это направляется к нам портовый доктор. Но на некотором расстоянии от нее показались очертания другой небольшой лодочки, которая заинтересовала нас, потому что на ней был поднят красный флаг. Я внимательно рассматривал лодку в бинокль, боясь, что она означает какую-нибудь скрытую опасность — затонувшее судно или что-нибудь в этом роде. В это время причалил доктор. Он осмотрел нас, удостоверился, что мы не скрываем на «Снарке» живых крыс, а когда кончился осмотр «Снарка», я спросил доктора, что означает лодка с красным флагом.

— О, это Дарлинг, — был ответ.

И тогда сам Дарлинг, Эрнст Дарлинг, из-под красного флага, обозначающего братство народов, окликнул нас:

— Алло, Джэк! Алло, Чармиан!

Он быстро приближался, и я узнал в нем золотого пророка с Пьедмонтских холмов. Он поднялся на борт, как золотой бог солнца, с ярко-красной повязкой вокруг бедер и с дарами Аркадии в обеих руках, — бутылкой золотого меда и корзиной из листьев, наполненной золотыми плодами манго, золотыми бананами, золотыми ананасами, лимонами и апельсинами — золотым соком земли и солнца. И вот таким-то образом я еще раз под небом тропиков встретил Дарлинга, человека, вернувшегося в природу.

Таити — одно из самых красивых мест на земном шаре. К сожалению, оно населено ворами, грабителями и лжецами, — впрочем, и кучкой порядочных людей. И вот, так как изумительная красота Таити разъедается ржавчиной человеческих мерзостей, мне хочется писать не о Таити, а о человеке, вернувшемся в природу. От него, по крайней мере, веет здоровьем и свежестью. Вокруг него особенная атмосфера доброты и ясности, которые никому не могут сделать зла и никого не заденут, кроме, конечно, хищнических и наживательских чувств капиталистов.

— Что означает ваш красный флаг? — спросил я.

— Социализм, разумеется.

— Ну, да, конечно, это я знаю, — продолжал я. — Но что означает он в ваших руках?

— То, что я нашел истину.

— И проповедуете ее на Таити? — спросил я недоверчиво.

— Ну, конечно, — ответил он просто. Впоследствии я убедился, что так и было.

Когда мы бросили якорь, опустили шлюпку и высадились на берег, Дарлинг сопровождал нас.

«Ну, — подумал я, — вот теперь этот сумасшедший совершенно изведет меня. Ни во сне, ни наяву он не оставит меня в покое, пока мы опять не снимемся с якоря».

Но никогда в жизни я не ошибался до такой степени. Я нанял себе домик, где жил и работал, и ни разу этот человек, это дитя природы, не пришел ко мне без приглашения. Он часто бывал в то же время на «Снарке», завладел нашей библиотекой, придя в восхищение от большого количества научных книг и возмущаясь (как я узнал впоследствии) подавляющим скоплением в них фиктивной научности. Люди, вернувшиеся в природу, конечно, не теряют времени на фикции.

Через неделю во мне заговорила совесть, и я позвал его обедать в один из городских отелей. Он явился в куртке из бумажной материи, в которой, очевидно, очень скверно себя чувствовал. Когда я предложил ему снять ее, он просиял от радости и сейчас же сделал это, обнажив свою солнечную, золотую кожу, покрытую фуфайкой из тонкой рыбачьей сетки. Ярко-красная повязка вокруг бедер дополняла его костюм. С этого вечера началось наше знакомство, перешедшее в настоящую дружбу за время моего продолжительного пребывания на Таити.

— Так вы, значит, пишете книги? — сказал он однажды, когда я, усталый и вспотевший, заканчивал свою утреннюю работу. — Я тоже пишу книги, — объявил он.

«Ага, — подумал я, — вот когда он меня изведет — он будет читать мне все свои литературные произведения».

И я уже заранее возмущался. Не для того же я проехал все Южные моря, чтобы фигурировать здесь в качестве литературного бюро.

— Вот книга, которую я пишу! — воскликнул он, звучно ударив себя в грудь сжатым кулаком. — Горилла африканских лесов доводит свою грудную клетку до такого совершенства, что удар по ней слышен за полмили.

— У вас тоже недурная грудь, — сказал я с восхищением, — ей, пожалуй, и горилла позавидует, В этот день и следующие я узнал подробности о необыкновенной книге, которую написал Эрнст Дарлинг.

Двенадцать лет тому назад он был при смерти. Он весил девяносто фунтов и был так слаб, что не мог говорить. Доктора отступились от него. Отец его, опытный практикующий врач, тоже от него отказался. Все консультации единогласно заявляли, что надежды нет. Его свалили переутомление (он был преподавателем в школе и в то же время сам учился в университете) и два воспаления легких. День ото дня он терял в весе. Его организм не усваивал тяжелых питательных веществ, которыми пичкали его окружающие, и никакие пилюли и порошки не могли помочь его пищеварению. Он стал не только физическим калекой, но и духовным. Его сознание омрачилось. Он был болен и устал от лекарств; он был болен и устал от людей. Человеческая речь раздражала его. Человеческое внимание приводило его в ярость. Тогда ему пришла в голову мысль, что раз ему все равно придется умереть, то уж лучше умереть на свободе. А может быть, за всем этим пряталась маленькая надежда, что он и не умрет, если только ему удастся сбежать от «питательной» пищи, лекарств и добродетельных людей, которые приводили его в ярость.

И вот Эрнст Дарлинг, скелет, обтянутый кожей, еле двигающийся полутруп, в котором жизни было ровно настолько, чтобы еле двигаться, покинул людей и жилища людей и потащился в кустарники за пять миль от города Портленда в Орегоне. Конечно, он был сумасшедшим. Только сумасшедший может потащиться куда-то перед смертью.

Но в кустарниках Дарлинг нашел то, что ему было нужно, — покой. Никто не раздражал его бифштексами и свининой. Врачи не дергали его усталых нервов, щупая пульс или наполняя слабый желудок пилюлями и порошками. Он немного успокоился.

Солнце было теплое, и он грелся в его лучах целый день. Солнечный свет казался ему жизненным элексиром. Потом ему почудилось, что все его искалеченное тело требует солнца. Тогда он сорвал с себя платье и купался в солнце. Он почувствовал себя лучше. Это было первое облегчение после многих месяцев пытки.

Когда ему стало немного лучше, он начал наблюдать окружающую природу. Вокруг него порхали и чирикали птицы, играли и прыгали белки. Он завидовал их здоровью и веселью, их счастливому, беззаботному существованию. Он стал сравнивать их жизнь со своею: это было неизбежно, и точно также неизбежен вопрос — почему же они полны сил, а он слаб и жалок. Ответ был прост — потому что они живут естественной жизнью, а он живет совершенно неестественно; отсюда он сделал вывод, что если он хочет жить, он должен вернуться к природе.

Там, в глуши, он выработал свое учение и попробовал применить его на практике. Сбросив одежду, он стал прыгать, и скакать, и бегать на четвереньках, и лазить по деревьям, — короче говоря, он делал физические упражнения, купаясь в солнечном свете. Он подражал животным. Он построил себе гнездо из сухих листьев и травы, чтобы забираться туда ночью, и покрыл его корой для защиты от первых осенних дождей.

— Вот великолепное упражнение, — сказал он мне однажды, хлопая себя изо всей силы по бокам, — я научился ему от ворона.

В другой раз я заметил, что он пьет кокосовое молоко с особым громким причмокиванием. Он объяснил мне, что таким образом пьют коровы, и он решил, что в этом должен быть какой-нибудь смысл. Он попробовал, нашел, что выходит хорошо, и с тех пор пьет таким образом.

Он заметил также, что белки питаются исключительно орехами и плодами. Он тоже перешел на орехи и плоды с добавлением хлеба — и стал прибавлять в весе. В течение трех месяцев он вел свое первобытное существование в кустарниках, пока осенние орегонские дожди не загнали его обратно в человеческие жилища. Трех месяцев было, конечно, недостаточно, чтобы жалкое существо, весом в девяносто фунтов, перенесшее два воспаления легких, могло настолько закалиться, чтобы перенести орегонскую зиму на открытом воздухе.


Он достиг многого, но все это пошло насмарку. Ему пришлось вернуться в дом отца, а там, живя в закупоренных комнатах, с легкими, которым нужен был простор и лесной воздух, — он схватил третье воспаление. Он ослабел еще больше, чем раньше. В полуживом теле мозг оказался парализованным. Он лежал как труп, — слишком слабый, чтобы говорить, слишком раздраженный и утомленный, чтобы слушать, что ему говорили. Единственное волевое движение на которое он был способен, — это заткнуть уши пальцами, отказываясь слушать что-либо. Тогда обратились к психиатрам. Психиатры признали его ненормальным и заявили, что он проживет не более месяца.

Один из знаменитых экспертов увез его в санаторий на гору Табор. Там убедились, что он из «тихих», и предоставили ему свободу. Ему не предписывали никакой особой диеты, и он мог вернуться к своим плодам и орехам, оливковому маслу, маслу из турецких бобов, бананам. Немного окрепнув, он твердо решил, что с этого времени будет жить по-своему. Жить, как другие, согласно всем социальным условностям, он не может — он умрет. А умирать не хотелось. Страх смерти был одним из главных факторов его выздоровления. Но чтобы жить, ему необходима естественная пища, свежий воздух и благодатное солнце.

Так как орегонская зима не благоприятствует возвращению к природе, Дарлинг отправился на поиски более подходящего климата. Он сел на велосипед и поехал на юг, в страну солнца. На год он задержался в Стэнфордском университете, где продолжал разрабатывать свою теорию, посещая лекции в том минимальном количестве одежды, которое разрешалось администрацией, и по мере возможности применяя принципы жизни, которым научился в царстве белок. Самым его излюбленным методом обучения было, сбросив платье, лежать на солнце на холме позади университета и впитывать в себя книжную мудрость, впитывая в то же время всем телом солнечный свет.

Но в Центральной Калифорнии все же бывает зима, и это заставило Дарлинга идти еще дальше на юг. Он пробовал устроиться в Лос-Анжелесе и Южной Калифорнии. Там его неоднократно арестовывали и отправляли на испытание в психиатрическую больницу, потому что его образ жизни не походил на образ жизни «нормальных» людей. Пробовал он жить и на Гавайских островах, но местные власти, не будучи в состоянии доказать, что он сумасшедший, просто-напросто выслали его. Это, собственно, не была высылка в точном смысле слова. Он мог и остаться под условием отбыть год тюремного заключения. Но тюрьма — это смерть для человека, вернувшегося к природе, так как он может сохранить жизнь только на открытом воздухе, купаясь на солнце. Нельзя, конечно, обвинять гавайские власти. Дарлинг был для них совсем нежелательным гражданином. Каждый человек становится нежелательным для того, с кем он не согласен. А когда человек расходится с другими до такой степени, как Дарлинг, да притом еще со всеми, то его нежелательность для властей вполне понятна.

Таким образом, Дарлингу пришлось искать климат не только желательный для него самого, но и такой, где он сам не был бы слишком нежелательным. И он нашел его в саду садов — на Таити.

Вот каким образом писалась страница за страницей его книга. Здесь он носит только повязку на бедрах и сетчатую рубашку без рукавов. Вес его — сто шестьдесят пять фунтов. Он вполне здоров. Зрение его, которое одно время сильно расстроилось, сейчас превосходно. Легкие, разрушенные тремя воспалениями, не только поправились, но стали сильнее, чем когда-либо.

Я никогда не забуду, как он, разговаривая со мною в первый раз, раздавил москита. Противное существо укусило его посредине спины, между лопатками. Не прерывая разговора, не пропустив ни одного слова, он поднял сжатый кулак, загнул его назад и ударил себя между лопатками, причем его грудная клетка издала звук барабана.

— Горилла в африканских лесах колотит себя в грудь так, что звук этот слышен за полмили! — восклицал он иногда совершенно неожиданно и поднимал такой дьявольский шум ударами по своей груди, что положительно волосы становились дыбом.

Однажды он заметил у меня на стене перчатки для бокса и глаза его засияли от радости.

— Вы боксируете? — спросил я.

— Я даже давал уроки бокса в Стэнфордском университете, — ответил он.

Тогда мы сняли платье и надели перчатки. Бахх! Длинная рука гориллы сверкнула и хлопнула меня перчаткой по носу. Бахх! Он хватил меня по голове сбоку и чуть не сшиб с ног. Шишка от удара оставалась у меня целую неделю. Я изловчился и ударил его в живот. Удар был основательный, так как я обрушился всею тяжестью своего тела. Я ожидал, что он скорчится и упадет. Но лицо его просияло от удовольствия, и он сказал: — Вот это великолепно! А в следующую минуту он уже перешел в нападение, и я должен был защищаться от целого урагана ударов со всех сторон. Я опять как-то изловчился и ударил его в солнечное сплетение. Удар был удачный. Он раскинул руки, задохнулся и внезапно сел на пол.

— Ничего. Сейчас! — сказал он. — Подождите минутку.

И через тридцать секунд он уже был на ногах и возвратил мне долг — тоже в солнечное сплетение. Теперь уже я раскинул руки, задохнулся и сел на пол, только чуточку скорее, чем это сделал он.

На основании рассказанного, я смело утверждаю, что человек, с которым я боксировал, был совсем не тот несчастный девяностофунтовый калека, от которого отказались врачи. Книга, написанная Эрнстом Дарлингом, была хорошая книга, и переплет у нее тоже был недурен.

Гавайи много лет жалуются на недостаток хороших колонистов, и все-таки островная администрация выслала человека, вернувшегося на лоно природы. Я пользуюсь случаем, чтобы рассказать им, какого колониста они потеряли. Приехав на Таити, он стал искать кусок земли, чтобы прокормиться. Но землю, то есть даровую землю, найти было трудно, а капиталов у человека, вернувшегося в природу, конечно, не было. Наконец, высоко в горах он нашел восемьдесят акров густой заросли кустарников, которые, очевидно, никому не принадлежали. Местные власти сказали ему, что если он очистит землю и будет работать на ней в течение тридцати лет, она станет его собственностью.

Он немедленно принялся за работу. И за какую работу! Земля была сплошь покрыта кустарниками, где кишело множество кабанов и бесчисленное количество крыс. Одна дорога к этому месту взяла у него несколько недель. Кабаны и крысы съедали у него все посаженное, едва пробивались первые ростки. Он стрелял кабанов и расставлял западни для крыс. Крыс он наловил полторы тысячи за две недели. И все, что ему было нужно, он должен был приносить на спине; эту работу вьючной лошади он исполнял обыкновенно по ночам.

Мало-помалу он завоевывал землю. У него уже было пятьсот кокосовых пальм, пятьсот папайя, триста манго, много хлебных деревьев, не говоря уже о виноградниках и огородах. Он устроил систему ирригации и вскоре не только кормился сам, но мог продавать излишки своих продуктов жителям Папеэте.

Тогда оказалось, что земля, официально ни за кем не числившаяся, имеет хозяина, и что все бумаги у него в порядке. Вся работа, сулившая прекрасные результаты, должна была считаться потерянной. В конце концов у них все-таки состоялось соглашение, но Дарлингу пришлось выплатить порядочную сумму.

Тогда на него обрушился еще более тяжелый удар. Ему был прекращен доступ на рынок. Дорогу, им же самим построенную, перегородили тремя рядами колючей проволоки: одно из обычных удовольствий нашей нелепейшей социальной системы. В конце-концов это было проявление той же тупой, консервативной силы, которая таскала Дарлинга на психиатрическое освидетельствование и выслала его с Гавайских островов. Очевидно, местная администрация имела некоторое отношение к этой консервативной силе, потому что дорога, построенная Дарлингом, закрыта и сейчас. Но он, сделавшийся истинным сыном природы, по-прежнему поет и танцует. Он и не думает сидеть ночи напролет, размышляя о несправедливости, которую ему оказали; обиды и огорчения он предоставляет тем, кто желает иметь дело со злом. А у него нет времени на огорчения. Он верит, что живет на свете для того, чтобы быть счастливым, и ему некогда терять время на какие-то другие цели.

Итак, дорога загорожена. Новой он построить не может, просто потому, что у него нет своей земли для этого. Власти, правда, оставили ему кабанью тропинку, проходящую по кручам. Я как-то лазил с ним по этой тропинке, и нам приходилось висеть на руках, ползти и карабкаться. Переделать эту тропинку в дорогу тоже невозможно, потому что для этого нужны инженер, машины и стальной канат. Но о чем беспокоиться этому человеку, вернувшемуся в природу? По его благородной этике полагается на зло отвечать добром. И разве он не счастливее всех тех, кто ему делал зло?

— Не беда, не стоит и думать об их глупой дороге, — сказал он мне, когда мы влезли на какую-то скалу, чтобы передохнуть. — Скоро у меня будет воздухоплавательный аппарат, и я их всех оставлю в дураках. Я уже делаю площадку для спуска аэропланов, в следующий раз, когда вы приедете на Таити, вы будете прилетать прямо к моей двери.

У Дарлинга, надо сказать, имеются странные идеи и помимо тренировки себя по системе гориллы африканских лесов. Так, например, идея левитации, то есть преодоления тяжести и полета на манер птиц.

— Да, сэр, — сказал он мне как-то раз, — левитация не невозможна. И подумайте только, как это будет прекрасно — подниматься с земли одним актом воли. Астрономы уверяют, что вся наша солнечная система умирает, что она застынет, и на ней будет невозможна жизнь. Ну, и пусть! В эти дни все люди уже будут вполне законченными левитаторами, они оставят нашу погибающую планету и отправятся искать более гостеприимные миры. Вы спрашиваете, — какой путь? Прогрессирующие посты. Я пробовал поститься несколько раз и к концу всегда становился легче.

«Он сумасшедший», — подумал я.

— Впрочем, — прибавил он, — это только мои теории. Мне приятно размышлять о светлом будущем человечества. Может быть, левитация и невозможна, но мне нравится думать о ней как о чем-то возможном.

Однажды вечером, когда он зевнул, я спросил, сколько часов в сутки он позволяет себе спать.

— Семь часов, — отметил он. — Но через десять лет я буду спать шесть часов, а через двадцать — только пять. Как видите, я буду урезывать от сна по часу каждые десять лет.

— Так что, когда вам будет сто, вы совсем не будете спать? — спросил я.

— Совершенно верно. Именно так. Когда мне будет сто лет, сон не будет мне нужен. Кроме того, я буду жить за счет воздуха. Вы же знаете, конечно, что растения питаются воздухом.

— Но разве это удавалось хоть одному человеку?

Он покачал головой.

— Я никогда не слыхал о таком человеке. Но ведь это только одна из моих теорий, — это усвоение питательных веществ из воздуха. Это ведь было бы удивительно хорошо, — не правда ли? А может быть, это и невозможно. Скорее всего, что так. Видите, я не такой уж отчаянный фантазер, я никогда не забываю о действительности. Даже когда я лечу сломя голову в будущее, я всегда оставляю за собою ниточку, чтобы можно было вернуться.

Иногда мне кажется, что Дарлинг просто шутит. Но во всяком случае он добился своего и живет самой простой жизнью. Свои обычные издержки он оценивает в пять центов в день. Сейчас он живет в городе, частью потому, что дорога перегорожена, частью потому, что увлекается пропагандой социализма, и его издержки, вместе с квартирной платой, доходят до двадцати пяти центов в день. Чтобы покрыть их, он занимается в вечерней школе для китайцев. Дарлинг — не ханжа и не фанатик. Когда нет ничего, кроме мяса, он ест и мясо, — например, когда он попадает в тюрьму или на борт судна. Вообще у него, кажется, нет ни одного застывшего догмата, кроме убеждения в необходимости солнца и воздуха.

— Бросайте якорь, где хотите, и он вас все-таки не остановит, — если, конечно, душа ваша бескрайное и бездонное море, а не поросячья лужа, — говорил он мне однажды. — Вы видите, у меня якорь покорно тащится сзади. Я живу во имя прогресса и оздоровления человечества. Для меня это одно и то же. И я стараюсь тащить мой якорь всегда в эту сторону. Меня спасло именно то, что я не стоял на якоре, а тащил его за собой. Вот я потащил его в кустарники, когда был болен, и оставил в дураках всех докторов. Когда я плыл на пароходе на Таити, один матрос растолковал мне, что такое социализм. Он доказал мне, что прежде всего нужно правильно распределить средства к жизни, а потом уже люди смогут жить согласно с природой. Я опять потащил якорь в новом направлении и теперь стараюсь работать на пользу социализма.

— Вчера ночью я видел сон, — продолжал он задумчиво, и радость медленно заливала его лицо. — Мне снилось, что двадцать пять человек мужчин и женщин, вернувшихся к природе, приехали сюда из Калифорнии на пароходе, и что я собираюсь вести их на свою плантацию по горной тропинке.

Ах, милый Эрнст Дарлинг, поклонник солнца и простой естественной жизни: иногда я готов завидовать вам и вашей беспечной жизни! Я и сейчас вижу вас танцующим и кувыркающимся на веранде; с волос ваших капает соленая вода после купанья, глаза сверкают, тело, золотое от солнца, тоже сверкает, и грудь дьявольски резонирует под ударами, когда вы распеваете: «Горилла в африканских лесах до тех пор колотит себя в грудь, пока шум от ударов не бывает слышен за полмили». И я всегда буду видеть вас таким, как видел в последний день, когда «Снарк» еще раз просунул свой нос в узкий проход между рифами, направляясь в открытый океан, а я махал шляпой и прощался с оставшимися на берегу. И неподдельно горячим было мое последнее приветствие золотому солнечному богу в ярко-красной повязке вокруг бедер, стоящему в своей маленькой лодочке.



Джек Лондон. Путешествие на Снарке стр. 106-109
предисловие: похоже, это составная статья, поскольку в ней есть вырезки из разных книг Доброслава;
кроме того, она была найдена на нью-эйджевом аюрведическом сайте -- здесь:
http://www.ayurvedaplus.ru/articles/29443/255658/

Cокровенные узы, бессознательное


ЖИЗНЬ людей и деревьев издревле связывали сокровенные родственные узы; почитание деревьев играло важнейшую роль во всей духовной и чувственной жизни охотников каменного века. Корни Священного Дерева не только в самых глубинных пластах человеческой истории, но и в глубочайших слоях личного и племенного бессознательного, в тех недрах души, где таятся вечные первообразы, захваченные из тьмы веков. Прообраз Свещенного Дерева живет в бессознательной памяти человека и передается по наследству от поколения к поколению. Бессознательное всплывает на поверхность только в исключительных состояниях – наитиях, восторженности, одержимости, обмороке, лунатизме. Оно воплощается порой в художественных образах, создаваемых вдохновенными творцами – Метерлинком, Уитменом, Хлебниковым, Беклиным, Чюрленисом, Бальмонтом.
Обычно человек не ощущает присутствия древесных Душ – Существ, лесных духов. Но заповедный лес потому и называется дремучим, что он навевает дрему – завораживающее полузабытье, самое подходящее состояние для восприятия неосознаваемых влияний. Тогда, в дремучем как медвежий мех дурмане, чувствуется обаятельная сила пахучих растений и душистых трав. Именно так лунатики – травознаи познавали тайные свойства целебных растений.

Природа и само наше существо неизмеримо шире и глубже чем то, что говорит нам о них наше чувственное сознание, являющееся всего лишь поверхностным слоем душевной жизни. В обычном состоянии человек познает Природу только с внешней стороны. В лунатическом же забытье и родственных ему состояниях, связанных с погашением головного сознания, душа вступает я совершенно особые отношения с Природой, созерцает в сверхчувственном откровении изнутри самую суть явлений. В этом состоянии душа всеведуща. Ясновидение целителей и ведуний, а также и другие загадочные явления указывают, что душа наша отнюдь не тождественна с нашим обычным, «дневным» сознанием и его пятью органами чувств, но обладает многими внетелесными силами и способностями. Душа не исчерпывается нашим мыслящим «Я», она обретается в области так называемого бессознательного. Правильнее было бы называть эту область сверхсознанием, поскольку бессознательное в ней бессознательно не само по себе, а является таковым только для рассудка. Понятны заблуждения ученых, искавших душу в области, освещаемой сознанием, замыкавших душу в тесные рамки мозгового сознания, являющегося лишь препятствием для соприкосновения нашего существа с иными духовными сущностями. Сверхчувственные способности могут проявиться лишь во время нахождения человека в некоторых ненормальных (с точки зрения рассудочного сознания), исключительных состояниях, связанных с ослаблением, помрачением сознательного восприятия, подобно тому, как ночь не есть причина появления на небе звезд, а лишь необходимое условие их видимости.

Внутреннее пробуждение, расцвет души прямо соответствует глубине забытья. «Чем ночь темней, тем ярче звезды». Медея в Овидиевых «Превращениях» собирает колдовские травы в жутком исступлении. Плиний пишет, что сбор друидами целебных и почитавшихся свещенными растений сопровождался особыми обрядами, преследующими цель введения человека в полубессознательное состояние.

Цицерон, Страбон и Диодор Сицилийский приводят вещий сон Александра Македонского. Сильнейшая тревога за жизнь умиравшего Птолемея создала предпосылку для непосредственного узрения Александром во сне целительной травы. Наутро полководец объявил, что получил во сне откровение, и велел солдатам идти на поиски травы, приметы и местонахождение которой он им тщательно описал. С помощью найденной травы Птолемей был спасен.

Известный гипнотизер прошлого века Лафонтен рассказывает историю о мальчике, страдавшем мучительной болезнью глаз. Все усилия докторов не приносили облегчения. Мать неотступно дежурила у постели больного. Однажды, когда она возносила страстные мольбы Небу о спасении ребенка, т. е. находилась в благоприятном для внутреннего просветления состоянии, ей было видение. В ту же минуту она поспешила в лес, где нарвала каких-то растений вместе с корнями и, вернувшись домой, отварила корни. Полученным отваром она стала промывать глаза сына, и он выздоровел. Сама же мать на следующий день ничего не помнила о происшедшем с ней в ясновидческом безотчетном озарении.

Не раз видели деревенских лекарей – травознаев, в лунатическом состоянии бродивших ночью по лесам и лугам в поисках зелья. Известно частое утверждение ведунов, что дар знания целебных трав был получен ими сходными путями – во сне, либо от Духов, с коими они (по словам ведунов) вступают в непосредственное, хотя и смутно сознаваемое общение, впадая в забытье. Из этого, несомненно, следует, что применение лекарственных растений в народной медицине основано на предчувствиях, советах и предписаниях, полученных от лунатиков.

Современная наука не может объяснить изумительных прозрений народного врачевания. Довольно неуклюже выглядят все попытки представить дело так, будто поиски лекарственных растений и составление снадобий велись вслепую способом перебора всех возможных проб и ошибок в надежде хотя бы случайно найти желаемое сочетание. Тем более, что в народной медицине иногда применяются такие сложные травяные смеси, составляющие части которых оказывают на человека прямо противоположное действие. Признавая благотворность этих смесей, наука бессильна понять способ их воздействия.

СТАРОДАВНИЕ знахари, пользовавшиеся дикими травами, придавали, однако, естественным способам врачевания меньшее значение, чем искупительным обрядам, сопровождающим сбор трав. Человек тогда болезненнее ощущал тяготеющую над ним необходимость поддерживать свою жизнь посягательством на жизнь чужую. Он понимал, что вольно или невольно наносит много ран другим живым существам. А ведь всё живое – порождение РОДА, т. е. родственно, и всякая жизнь – свещенна. Понимал человек также и то, что на Земле либо вовсе не надо жить, либо, если уж получил жизнь, как она есть, надо благодарить Духов и по возможности искупать содеянное.

Знахарь творил очистительные обряды, каялся, заклинал, надеясь умилостивить Лесных Духов Североамериканские индейцы, а также народности Сибири никогда не выкапывали лекарственных кореньев, не положив приношение – дар Великой Общей Матери – Земле. Её – Прародительницу всего живого человек просил о продолжении своего рода, о приплоде животного и растительного мира, которому он наносил урон своей деятельностью. Человек благоговейно чтил Природу не только потому, что от Неё зависел, но и потому, что брал от Неё неизмеримо больше, чем давал; почитание было основано еще и на ответном чувстве благодарности. Отношение к Природе покоилось не на страхе, раболепстве и подчинении; то было доверие детей к своей участливой Матери. Наши славянские предки, срывая целительные растения, повторяли; «Земля – Мать, благослови Твои травы взять; не ради хитрости, не ради мудрости, но на доброе дело». Какой замечательный урок торжественного и строгого отношения к Жизни, уже в который раз преподносят нам древние! Всех неподдельных мистиков роднит ощущение своей вины перед малейшей загубленной былинкой. Это чувство вины и есть достояние человека, проявление его духовной сути и единственное отличие человека от зверя. Только ведун, умудренный высокой печалью, причащается ВЕЩЕМУ ЗНАНИЮ. Только он готов к посвящению в таинства Природы.

***

Эфиры и тайны ароматов

МЫСЛИТЕЛЕЙ и поэтов всегда волновала чарующая тайна пахучих цветов. Мистическое чутье подсказывало, что благоухание их есть нечто большее, чем просто запах. Это – откровение, исходящее из самой души цветка прямо в душу человека. Недаром слова «душистый» и «душа» – родственны.

Чудодейственные волны источает дикая медоносная зелень нашего Леса. Они то истомно-сладостные, то щемящие сердце, то дурманящие и хмельные... Для биологов роль ароматов в жизни самого растения и всей Природы далеко неясна и даже более неоднозначна, чем роли окраски и нектара. Ботаники признают, что назначение запаха НЕЛЬЗЯ СВОДИТЬ К ПРИВЛЕЧЕНИЮ НАСЕКОМЫХ. Часто смысл запаха остается для человека загадкой, связанной с какой-то неизвестной ему стороной жизни растения.

Фиалка эфирномасличная раскрывает цветки с нежным бархатным ароматом, но, кроме них, развиваются невзрачные, лишенные запаха самоопыляющиеся цветки. Благодаря именно им и происходит семенное размножение фиалки. Кому же предназначено пленительное благоухание, ради которого и собирает человек безжалостную жатву для своих мыловаренных фабрик? Знатоки физиологии растений не могут ответить на этот вопрос.

Известно только, что присущий цветку аромат зависит от выделяемых летучих эфирных масел. С поразительной проницательностью они очень верно названы эфирными, иначе говоря, ускользающими от наблюдения, утонченными, невещественными сущностями, воздействующими к тому же именно на эфирное тело человека (греч. понятие «эфир» восходит еще к орфической мудрости, где является первобытной всепроникающей стихией, «душою мира»).

Эфирные масла – сложнейшие жизнедеятельные соединения, включающие в себя составные части, вовсе неизвестные химикам. Американские исследователи попытались узнать, какие вещества составляют запах розы. Выделили около 30 веществ, смешали их в высчитанных соотношениях, надеясь получить искусственную розу, и получили смесь, воняющую жженой резиной.

Нет среди ботаников единого мнения и по вопросу образования эфирных масел в растении. Есть несколько различных предположений – верный признак того, что нет ни одного надежного.

Зарождение и смысл душистых эфирных веяний биологам доподлинно неизвестен. Душа цветка хранит свою тайну. Наука только дала тайне название, но она по-прежнему остается тайной. И приблизиться к ее постижению возможно только иным, высшим, бескорыстным способом человеческого познания – ПРИРОДОВЕДЕНИЕМ. Ученый, «объясняющий» там, где умолкает ведун, подобен ребенку, ловящему солнечные зайчики.

Современная медицина ошибочна в своем основании и потому столь беспомощна. Разве возможно излечение, если не понимаешь главного – самого состава человека?

Не допуская существования в человеке более тонких организмов (эфирного и астрального), врачи видят причину недугов в неисправности физического тела. Но тело есть лишь материальное средство воплощения души. Если не познана суть целого, что можно говорить о его частях?

Искать скрытые очаги болезни надо в душе, а не в теле. Именно в душе (в психоплазме, говоря суконным языком науки) находятся корни болезней. В сущности, есть только одна первоначальная причина всех болезней – ослабление внутреннего организма, упадок жизненной силы, разлад иммунной защиты. Излечение возможно воздействием на тонкие тела – средоточие жизненной силы.

* * *

Цветы и истинное исцеление[b]

ИСЦЕЛЕНИЕ души душистыми цветами подсказывает нам сама Природа: подлинными целителями могут быть только ЖИВЫЕ, но не умерщвленные растения. Самое нравственное врачевание – самое действенное. Невозможно извлечь из Природы какой-либо конечной выгоды хитростью и бессердечием.

Цветущие ива и черемуха, рябина и калина, шиповник, и липа источают животворные пахучие волны загадочного состава. В них содержатся также вещества, совершенно напрасно названные фитонцидами, т. е. убийцами растительного происхождения. Такое название превратно толкует роль этих веществ в Природе и лишь поддакивает дарвинскому утверждению борьбы за существование (так же, как и названия «антибиотики», «аллелопатия» и т. п.). Вещества эти ни на кого не нападают, они лишь защищают растение, предостерегая мельчайшие существа и отпугивая их, но не убивают.

Только в пробирках, т. е. в искусственных условиях, они губят подопытных микробов. Но это не имеет ничего общего с тем, что происходит в естественной среде обитания. Там они просто не входят в соприкосновение, как не встречаются в Природе медведь и лев.

В мире никто, кроме человека, не убивает просто так, а лишь для того, чтобы поддержать собственную жизнь. Целебные эфирные масла ни в Природе, ни в организме человека никого не уничтожают, и секрет их врачевания совсем в другом, Деревья и цветы ионизируют воздух – насыщают его жизнедательными отрицательными ионами кислорода.

Но, помимо того, в ароматах содержится еще нечто неуловимое, но явственно благотворное. Пахучие токи, подобно иглоукалыванию, непосредственно возбуждают особые точки слизистой оболочки носа. Эти точки служат своеобразными входами в тонкий внутренний организм человека – вместилище его жизненных сил. Вдыхание ароматов излечивает не только и не столько отдельные больные органы. Запахи цветов-медоносов, прежде всего, пробуждают собственные подспудные защитные силы организма в целом, подвигают их на создание нерушимой обороны от вирусов и тем самым предупреждают развитие болезни.

Противодействие чужеродным (а потому болезнетворным) телам-вирусам должно заключаться не в уничтожении микроорганизмов, а в укреплении иммунной защиты человека. Загадочная проблема рака – в значительной степени иммунологическая. Бороться надо не с вирусами, а с самой предрасположенностью организма к образованию злокачественной опухоли. Природа не рассчитывала на медицину, – все целебные силы заложены в иммунной системе – естественной защите человека.

* * *

[b]Природа, душа и исцеление


В древности врачевание обитало в светилищах, будучи исполнено высшего религиозного смысла. Дословно же терапия означала врачевание, исцеляющее душу. Врач – духовный целитель был и мудрым наставником, и исповедником. Так было потому, что знали: внутренняя болезнь есть вина вольная или невольная. Исцеление считалось возможным, если больной в глубине души поймет это и раскается.

Позднейшая медицина отвергла подобное воззрение на страдания и болезни как на расплату за нарушение предустановленных Природой нравственных заповедей. Врачи видят свою главную задачу в облегчении участи чревоугодников и развратников, в продлении любыми средствами старческого маразма тех, чьи болезни являются клеймом, воздаянием за безнравственный образ жизни.

Такое «лечение мертвецов» противоречит Природе, поскольку стремится исправить, сохранить то, что Природа хочет отторгнуть, против чего она восстает всеми силами: порок, извращение, нечистоплотность.

Глубинную взаимосвязь и нераздельность нравственных и физических законов бытия прозревали все самые праведные и благородные учения. Согласно изначальной мудрости, здоровье являлось естественным следствием исполнения человеком своего долга милосердия ко всему живущему.

Слаб человек, и многое можно простить ему, но только не сознательное мучительство беззащитных существ. Тогда навлекает он на себя непреложное возмездие, и отступаются от него бессильные незримые хранители, и поражается он как бы изнутри. Безобидная родинка вдруг превращается в гнойную язву, давно забытый ушиб отзывается зловредной опухолью, пустяковая царапина оборачивается заражением крови...

Врачи-мыслители утверждали понятие душевной нечистоты, когда болезнь была лишь внешним, телесным признаком гниения души. Безнравственные поступки и желания, сознательные и неосознаваемые, подобно ядам накапливаясь и отравляя душу, выявляются в виде болезненного изменения органов.

По старинным славянским поверьям, лихоманка (малярия) – слепая и беззубая старуха, тайком навещающая избы в поисках виноватых.

Почему один человек поражается вирусной инфекцией и погибает, а другой, соприкасавшийся с тем же вирусом, остается здоровым? Во время самых страшных повальных моров всегда были люди, сохранявшие неуязвимость. В возникновении болезни решающее значение имеет предрасположенность или сопротивляемость человека. Вирус внедряется в подготовленный, ослабленный изнутри организм и оказывает на него разрушительное влияние. В иммунологии слишком много непонятного, чтобы ответить на главный вопрос: почему слабеет иммунитет?

Именно душевная скверна через нервную систему подавляет защитные силы организма. Изменяются свойства крови, понижается ее способность к самозащите.

Праведник даже бессознательно опоясывает себя магическим кругом огненной мощи, и ему не страшна никакая зараза. Природа оказывает ему честь уже помимо его желания. Лучший оберег – Добрая Воля, ибо она сама – источник неодолимой силы.

Нечистые же помыслы и побуждения загрязняют ткань человеческой души, обезображивают ее. Жестокосердие буквально разъедает тонкое цельное естество души, как ржавчина – железо. Поврежденная аура подобно рваной кольчуге не защищает человека, открывая доступ вирусам. Врачеватели, снимающие боль наложением рук, утверждают, что здоровые люди обладают плотными, литыми, упругими, как бы непроницаемыми, биополями, в то время как у больных биополя рыхлые расплывчатые, т. е. уязвимые.

Язык, живое слово, отражает самую суть явления несравненно глубже, чем научные изыскания. Идти к смыслу слова надо через его происхождение. «Исцеление» происходит от слова «целый». Первоначально «целый» означало «здоровый». Исцелиться – значит обрести ЦЕЛОСТНОСТЬ своей внутренней сущности – тонкого тела, оживляющего и одушевляющего человека; обрести здоровье душевное, без чего и физического здоровья быть не может. Целительство – это воздействие на тонкое тело. Существование так называемого тонкого двойника, переживающего физическую смерть, проясняет в какой-то мере столь непостижимые иначе явления, как ясновидение, призраки, оборотничество...

* * *

Исцеление как полнота бытия

В БОЛЕЕ же глубоком смысле ИСЦЕЛЕНИЕ – это обретение ЦЕЛОСТНОСТИ, ПОЛНОТЫ БЫТИЯ, восстановление нарушенной христианством целостности человека с одушевленной Природой и с самим собой.
Светлый Живительный Дух не прячется в затхлом полумраке церквей. Посредников между человеком, и Природой быть не может.

Исцеляет только РОДИМАЯ ЗЕМЛЯ и Её материнское дыхание – с детства до боли милые запахи родных лесов и полей.

В полдень, на цветущем лугу, когда высоко в небе сияет Солнце, а все вокруг поет, звонит, ликует и славит Жизнь, сердце переполняется вдруг благоговением и благодарностью, а глаза – сладостными слезами. И это самое прекрасное чувство есть безотчетная, самозабвенная языческая молитва, великая радость – ОТРАДА.

Именно в такие мгновения посещают человека самые светлые мысли и осеняют прозрения. Здесь ключ. Всё остальное – отмычки.

* * *

Божественные создания цветы

ЦВЕТЫ – благороднейшие создания Природы, совершенный лад Добра, Истины и Красоты. Изумительная взаимопомощь цветка и прирученной им бабочки – живой ненавязчивый намек человеку на единственно достойное его отношение к другим видам жизни. Благоухание цветов несет это радовестие в наш преисполненный страданиями мир.

Человечество рвется куда-то во Вселенную, мучительно ищет связи с иным, нечеловеческим Разумом, а он – под ногами. Люди топчут его, но не опознают, ведь он не похож на фантастического биоробота, какого они ждут из пустоты небес.

Здесь, на Земле, рядом с нами дивные, неведомые миры... Склонись пред скромной медуницей и восхищайся... Но не губи, не срывай!

Ведь и к тебе смерть придет с косой в руках.

ЦВЕТОК излучает духовную силу. И душа человека расцветает навстречу цветку. Вдохнуть в себя душистое дуновение – значит воодушевиться, вдохновиться, укрепить свою духовность. Не случайно слова «дыхание» и «дух» – однокоренные.

Аромат купавы ощутим, реален и, следовательно, принадлежит нашему земному, наглядному миру. Но одновременно он бесплотен, невидим, летуч и потому проникает в сверхчувственный мир духов. Благодаря своей двойственной сути аромат является, как бы посредником, связующим эти миры. Недаром сильно пахнущие растения издревле считались магическими, и подход к ним требовал особой осторожности; ведь за каждым из них стоит Леший.

Целительство всегда было волшебством. Что может быть мощнее и вместе с тем нежнее чудодейственной силы живых цветов?! В поверьях европейских народов запахами цветущих деревьев и трав питаются вечно юные феи.

Тем, где спелые заросли таволги источают сладкий нектар, где солнечный воздух настоен на ароматах, там зайди по грудь в медовое приволье.

Исцеляйся целомудренными воздушными поцелуями соцветий, погружайся в ласковую стихию, млей, причащайся изливающейся благодатью, упивайся ею...

Важно не просто дышать, а насыщаться полным дыханием и задерживать его. Ещё Чингиз-Хан требовал, чтобы даосы – китайские мудрецы-отшельники научили его дыхательным упражнениям, приносящим здоровье, ярую силу и долголетие. Но сами по себе любые упражнения, не облагороженные отважным подвижничеством во имя светлой сверхличной идеи, а направленные лишь на овладение так называемыми сверхъестественными силами, не имеют никакой духовной ценности, как и эти сомнительные силы. Всё это – духовная сивуха. Ибо для чего воину нужна сила, если не для защиты слабых и бесправных? Природа сама одаривает своего подвижника тем, чего безуспешно домогается колдун.

Просто и по-детски доверчиво обратись за помощью к Матери-Земле, посылай от души добрые пожелания всему живущему, и ощутишь небывалую отдачу.

Горячие токи будут струиться сквозь тебя от Земли к Солнцу и от Солнца к Земле, заряжая силой в самом прямом смысле слова. Блаженная дрожь пройдет по телу и отзовется в каждой жилке; твое естество настраивается в лад биению могучего сердца Мироздания.

И вот, наконец, в потрясающем душу и тело восторге ты выходишь за пределы сознания, – сливаешься со всяким живым вокруг тебя дыханием: с ветром, деревьями, птицами, травами, шмелями, с породившей тебя Природой в ЕДИНОЕ ЦЕЛОЕ. Ты черпаешь в нем силы. ТЫ ИСЦЕЛЯЕШЬСЯ.

Никак не можешь пресытиться, и хочется вдыхать еще и еще, глубже и глубже, пока не захватит дух, и не опрокинешься навзничь от избытка сил...

« Здоровье.

tumblr hit counter